— О’кей, я постараюсь, чтобы омары сами к тебе пришли, — обещаю я. — А еще у меня есть один новый план, о котором я тебе ничего не рассказывала, но ты должен о нем узнать.
— Надеюсь, это насчет того, что ты не умрешь.
— Тсс. Я думаю, что Марни и Патрику суждено быть вместе. Я над этим работаю.
Он лишь чуть-чуть отстраняется.
— Марни и Патрику? Ты в своем уме?
— Нет, послушай, она же создана для Патрика. Я в этом убеждена. Им предопределено стать парой. Потому-то все это и произошло, Хаунди. Абсолютно все. И мое знакомство с Марни на вечеринке, и то, что Патрик задолго до этого поселился у нас в доме. Кто знает, как давно все это началось?
— Ох нет, — говорит он. — Зачем ты это делаешь, Бликс?! Ты же не хочешь, чтобы бедный Патрик мучился еще сильнее, чем сейчас.
— Мучился? Любовь — это не мучение, — твердо заявляю я ему. — Поверь мне, эти двое подходят друг другу, они — пара. Я знала это с того момента, как увидела ее, просто не понимала, что знаю.
— Бликс…
— Хаунди?
— Он не хочет любви. Он подранок. — Хаунди встает с кровати, притворяясь старым брюзгой. — Патрик просто хочет, чтобы его оставили в покое.
— Это самое нелепое, что ты когда-либо мне говорил. Все хотят любви, а те, кто с виду хотят ее меньше всех остальных, на самом деле больше всего в ней нуждаются. Помнишь, как ты пришел ко мне в первый раз? А? Помнишь? Ты не знал, что хочешь любви.
— Да, но при всем уважении к твоим сводническим способностям, давай все же не забывать, что Марни замужем за Ноа. Как насчет этого? Ей нужен Ноа.
— Ну, она действительно за него вышла. Да ведь он ее бросил. Пути вселенной неисповедимы, Хаунди, и я знаю, что делаю. Ты просто должен мне довериться.
Я обхватываю себя руками и смеюсь.
Он начинает трясти кистями в воздухе вокруг собственной головы, словно отгоняя докучливую мошкару, в разговорах подобного рода он дальше этого не заходит. И конечно, к тому времени он уже натянул на себя одежду и идет к дверям спальни, снова ворча, что, мол, ему надо добывать омаров, и я напоминаю, что Гарри сказал, что принесет омаров сам, а потом говорю:
— Ну ладно, ты! Я думаю, что тебе нужно вернуться в постель ради знака особого внимания.
— Бликс, мне не хочется.
— Ну Хаунди-и-и-и-и-и…
— Нет.
— Ну пожа-а-а-а-алуйста…
— Нет, нет и нет. — Он уже снова стоит в дверях спальни, пытаясь скрыть улыбку.
Я делаю движения, будто рассыпая вокруг некий волшебный порошок. И маню его к себе пальцем.
Хауунди-Хаунди-Хаунди!
— Проклятье, Бликс, что ты со мной делаешь?
— Ты зна-а-а-аешь!
Ом подходит к кровати, я тянусь к нему, задираю рубашку и расстегиваю только что застегнутые им штаны-карго.
— Бликс, ты… ты не… ох-х-х-х-х! — И Хаунди опускается на кровать, вернее, шлепается на нее и смеется от изумления, так что я переворачиваю его и оказываюсь с ним нос к носу, а потом — и это требует усилий, доложу я вам — взгромождаюсь сверху и сижу, оседлав его. И медленно, очень медленно в Хаунди возвращается свет, и он отдает себя мне. Это почти то же самое, что пассеровать грибы — наступает момент, когда они сдаются, уступают, и тогда алхимическая реакция завершается.
Вот так мы с Хаунди творим любовь. Грибы в ковшичке.
Мы творим ее уже давно, толстый и худая, болезнь и здравие, и все такое. Никогда не знаешь, какой миг станет для тебя последним.
Он не был ни моей первой любовью, ни второй, ни третьей, ни четвертой, ни, может быть, даже тридцать четвертой. Но Хаунди, как я теперь понимаю, — простой, честный, прямой Хаунди — главная любовь моей жизни.
И когда я говорю ему об этом, он крепко зажмуривается, а потом снова открывает глаза, и свет его любви почти ослепляет меня.
Приходит Лола, чтобы помочь мне с подготовкой поминок. Пока я мою миски и подносы, она вынимает бумажные гирлянды, короны и конфетти, оставшиеся от нашей прошлой гулянки в начале лета.
— Даже не знаю, — говорит она, — мне почему-то кажется, что гирлянды на поминках как-то неуместны, ведь правда?