Когда она говорит «расклад», брови у нее поднимаются домиком.
— Думаю, да. У меня и ключи есть. — Я отвожу от нее взгляд и лезу в карман пальто.
— Из адвокатской конторы? О-о, это хорошо. В смысле, я бы и сама дала вам ключи, но, полагаю, лучше, чтобы все было официально. Хотя, — она косится на дом и делает жест в его сторону, будто он может нас подслушивать, — на самом деле я не знаю, что именно там происходит. В смысле, в данный момент.
— Да, — соглашаюсь я. Похоже, никто этого не знает.
— Так, может, мне оставить вас в покое, чтобы вы вошли и разобрались, что к чему? Или вам лучше в компании?
— Так… думаю, я же просто должна отпереть дверь… и войти?
— О’кей! — жизнерадостно соглашается она. — И потом, если вам позже что-нибудь понадобится… ну, вы всегда можете мне позвонить. Пожалуй, я смогу пролить свет на…
— Конечно же.
Лола поднимается за мной по ступенькам.
— Бликс никогда не нравилось запирать тот замок, что поновее, — сообщает она. — Если честно, она вообще не любила замки. Я вечно приходила и обнаруживала, что тут все нараспашку. Помню, раз пришел парень из службы курьерской доставки — вроде бы оттуда, да, — открыл дверь и стал звать ее по имени, а она ему орет: «Заходите! Я в уборной!» Такой вот была наша Бликс.
Я поворачиваю ключ, но дверь не открывается. Я просматриваю всю связку ключей, которую мне дали, и начинаю пробовать разные. Некоторые даже не влезают в замочную скважину, другие влезают, но не поворачиваются. Внутри раздается каком-то шум, и я слышу приближающиеся шаги.
— Ой, мамочки, — понизив голос, говорит Лола, — выходит, он там. И мы его, наверное, побеспокоили.
— Он?
— Так вы не знали, да? — Она нагибается ко мне и складывает ладонь чашечкой. — Тут Ноа.
— Ноа?
Дверь открывается, и, будь я проклята, если это не Ноа собственной персоной стоит, переводя взгляд с меня на Лолу и обратно. На лице его шок, хотя еще неизвестно, кто шокирован сильнее — он или я. Я чувствую, как колени начинают слегка подрагивать.
— Марни? Какого фига ты тут делаешь, девочка? — Он улыбается, и его глаза превращаются в щелки.
Я не нахожу слов, так что просто пялюсь на него, как на мираж. На нем джинсы и футболка с длинными рукавами, а в руках, конечно же, бутылка пива и гитара.
Теперь все пропало. Я столько времени приходила в себя, и вот пожалуйста.
— Я могу задать тебе тот же вопрос, — удается выдавить из себя мне. — Что ты тут делаешь? Разве ты не должен быть в Африке?
В тот же миг выясняется, что Лола, оказывается, не самый храбрый человек на планете, потому что она касается моей руки и тихонько говорит, что у нее что-то там на плите кипит, но если она будет нужна, то пожалуйста, потом можно обращаться. Я слышу, как она приговаривает: «Ой, мамочки, ой, мамочки, ой, мамочки», пока спешит к своему дому.
А потом я оглядываюсь на Ноа, который улыбается, как пресловутый кот, собравшийся сожрать канарейку.
— Я так рад тебя видеть! — заявляет он. — Но, боюсь, если ты приехала навестить бабулю Бликс, то опоздала. Хотя, может, ты уже в курсе.
— Да, — говорю я тихо и ставлю чемодан. — Так печально было узнать.
Он все мелет и мелет языком. Интересуется, чего это я тут, а не в Берлингейме, и я сообщаю, что на самом деле уже какое-то время живу в Джексонвилле (вообще-то, он вполне мог бы узнать это, зайдя ко мне на «Фейсбук». Я имею в виду, разве люди не мониторят странички своих бывшеньких? Вот он, например, в последний раз написал, что в Африке жаркое солнце, и это было сразу после того, как мы расстались).
В общем, он треплется и треплется, а со мной, честно говоря, случается «внетелесное переживание». Как вышло, что лишь день назад я была в безопасности, влюбленная и снова помолвленная, и вот уже стою на каком-то крыльце посреди Бруклина и смотрю в лицо Ноа? По которому, как я теперь понимаю, скучала (и до сих пор скучаю), причем до неприличия отчаянно. И осознавать это просто ужасно.