Он вручает мне пиво с какой-то незнакомой бруклинской этикеткой, показывает путь по коридору и ведет вверх по лестнице. Там распахивает дверь, и неожиданно мы оказываемся на неухоженной террасе, с одного краю которой стоят вазоны с травой, окружающие костровую чашу и низенький стол. Газовый гриль в углу, несколько мягких плетеных диванов, парочка шезлонгов и портативная баскетбольная корзина. Мне приходится перевести дух. Вид на Бруклин до самого горизонта потрясает. Повсюду я вижу крыши с садиками и водяными баками. Большие окна безучастно смотрят на меня, отражая солнце.
— Сколько времени ты уже здесь? — спрашиваю я.
— Я здесь уже… э-э… может, недели три.
— А ты был тут, когда она… когда она умерла?
— Ага. Хотя она предпочла бы, чтобы мы говорили «совершила переход».
— Я даже не знала, что она болела. Мне так жаль. Прими мои соболезнования.
— Спасибо. Да, я тоже не знал. Пока не прилетел и не обнаружил, что она умирает. Она болела месяцами, а может, и годами, но ничего не говорила. Но раз уж я прилетел, она захотела, чтобы я остался… ну, знаешь, чтобы проводить ее. — Он открывает мое пиво, потом свое, кладет на стол открывашку. — Мне кажется, она была чудная, держала всё в тайне. Не хотела, чтобы ее жалели. Ты же знаешь, мы с ней вовсе не были близки. — Он окидывает крышу взглядом и качает головой. — Она всегда была для меня просто чокнутой бабулей Бликс, несущей разную мистическую чушь, на которую сложно обращать внимание. Однако ничего нельзя знать заранее, да? О том, что случится с людьми, с которыми ты как-то связан.
— Так странно, что из всех людей на свете именно ты мне это говоришь.
Он смеется немного в нос:
— О’кей, справедливо. — Он долгое мгновение смотрит на меня, и я удивлена тем, какие у него грустные глаза. — Ты имеешь полное право на меня злиться, — говорит он. — Я ужасно поступил с тобой и хочу, чтобы ты знала: я много раз гнобил себя за это.
Чувствуя прилив дурноты, я сажусь на один из диванчиков.
— Правда? А сейчас?
— Погоди, дай мне пояснить. Я гноблю себя за то, как это сделал.
Так, теперь все ясно. Ему не жаль, что мы расстались. Его не устраивает то, как это произошло. Очень мило.
Он опять смеется:
— Пожалуйста, давай не будем об этом. Это не приведет ни к чему хорошему.
— Так, а что случилось с Африкой? Почему ты все еще не там? Тебе и ее пришлось бросить?
От моей шутки он слегка кривится.
— Да. Африка. Ладно. — Он садится на диванчик напротив меня, принимается в своей обычной манере отдирать этикетку пивной бутылки и начинает историю, включающую Уиппла, подписавшегося от их имени обучать детишек музыке в рамках выделенною им гранта, и бюрократию, которая, но словам Ноа, началась потом. Уиппл, как ему свойственно, забыл подписать все необходимые документы, и после долгих тягомотных маневров и попыток как-то уладить ситуацию их в конце концов выперли из страны.
— Уиппл в своем репертуаре, — со вздохом произносит Ноа. — Все весело, но через задницу. Месяц или около того мы прятались, переезжали с места на место, чтобы нас не депортировали. Но это было очень рискованно, а потом… короче, я решил, что с меня хватит, пора возвращаться в Штаты, и приехал в Бруклин как раз перед смертью Бликс. А Уиппл, думаю, так и болтается с рюкзаком по Африке, скрываясь от тюрьмы.
Он замолкает, отковыривая что-то от своего ботинка. Потом смотрит прямо на меня, и мое сердце выполняет незапланированный подскок с переворотом.
— Ты ей нравилась, да? — спрашивает Ноа. — Ты поэтому приехала?
Неожиданно смутившись, я опускаю глаза и киваю:
— Да, думаю, я ей нравилась. Она была мила со мной.
— Знаю. Та ужасная вечеринка у моей мамы. Она там только с тобой все время и разговаривала. Боже, маму тогда так взбесило, что ты больше ни с кем не общалась! На самом деле, ни один из нас особо не пообщался тогда с гостями. А мама считает, что гости должны общаться, ты, наверное, этого не знала? Если ей верить, гость не может просто прийти и хорошо провести время, у него есть обязанности.
— Я что-то такое уже слышала.
— Да пошло оно куда подальше! Я ушел и играл в бильярд с Уипплом, потому что не мог слушать того, что несет моя мать и ее как бы друзья. И… были еще какие-то неприятности?
— Да. Ситуация с хворостом.
Он хохочет, запрокинув голову.
— Ах да! Мама сказала, ты не стала его есть из-за каких-то пафосных соображений?
— Нет, просто не знала, что это за фиговина такая! У Макгроу в Джексонвилле, штат Флорида, ничего подобного не было. А ты мог бы и предупредить, что мне предстоит экзамен по британской кулинарии. Но тебя поблизости не оказалось, и меня защищала только Бликс.