Она сердито смотрит на меня, качает головой и отворачивается, бормоча что-то про некоторых людей.
Вот как. Оказывается, если люди в Нью-Йорке стоят, речь об очереди, а не положении тела в пространстве. Потрясающая информация.
Получив свой пряный чай с молоком, я замечаю в углу кресло, которое только что освободил парень с ноутбуком, и опускаюсь в него. Я собираюсь прожить в этом городе три месяца.
За столиком рядом со мной разговаривают две женщины, они склонились друг к другу так, будто в мире больше никого нет, у одной из них темно-фиолетовые волосы, на обеих куртки, которые словно бы сшиты из стеганых черных парашютов.
Между прочим, у них взаимная любовь, и, вероятно, сегодня вечером они пойдут и заведут собаку.
Возможно, мне нужна куртка. И работа. Пара теплых перчаток. И побольше черных вещей, чтобы не выделяться.
Я делаю глоток чая. И внезапно, ни с того ни с сего, понимаю, что не хочу жить в Бруклине. Я хочу вернуться домой.
Бруклин не годится для жизни. Тут грязно, шумно, безлико — и ради всего святого, тут даже грозу как следует устроить не могут! Мне нравятся грозы, которые приходят ближе к концу дня, после того как влажность и жара некоторое время нарастали, и поэтому все рады дождю. Гроза делает свою работу, изгоняет прочь тягучий воздух и движется дальше, и вот уже небо опять чистое. Но это — эта постоянная серая морось с периодическими раскатами грома, — кажется, может растянуться на весь день. И кому это нужно?
Я постукиваю ногтями по столу, сгоняя в кучку крошки. Возможно, мне следует вернуться в офис Чарльза Санфорда и сказать, что я совершила ужасную ошибку. Я скажу ему, что просто не готова выполнить условие завещания: «Это был чудесный подарок, СОВЕРШЕННО чудесный, и я очень ценю доброту Бликс, но, к сожалению, я абсолютно для этого не гожусь. И… большое спасибо».
Пусть дом пойдет на благотворительные нужды, а я завтра же улечу домой, а чуть позже на неделе обрадую родных новостью о том, что выхожу за Джереми.
На медовый месяц мы поедем в Канкун, как Натали и Брайан. Через несколько лет у нас появится ребенок, а потом еще один, надеюсь, другого пола, я украшу наш дом и сад, и вступлю в родительскую ассоциацию, буду водить нашу общую машину, повешу на стену календарь, где даты разных событий будут обозначаться разными цветами, и стану задавать всякие вопросы вроде: «Дорогой, а ты сделал домашнее задание?»
Кажется, мне нравится эта идея. А лет через тридцать я буду рядом с родителями и смогу помочь им, когда для них придет пора перебираться в дом-интернат для престарелых. Джереми закроет свою врачебную практику, и, возможно, мы вернемся в Канкун на пятидесятую годовщину нашей свадьбы, когда нам будет по восемьдесят лет. И мы станем говорить: «Куда подевалось время?» — как всегда говорили все жители нашей планеты. А потом мы умрем, полностью реализовавшись в жизни, и люди скажут: «Они были настоящими счастливчиками».
Такова жизнь, не так ли? И человек может ее прожить. В такой жизни будет много-много хороших моментов.
Так почему же я сейчас чувствую себя так, словно стою на перепутье, пытаясь выбрать между неизведанным и хорошо известным? Между этим городом и нашим пригородом? Между риском и безопасностью? Разве я уже не сделала этот выбор? Я сказала мужчине, что выйду за него замуж! Я поцеловала его прямо в закусочной и увидела счастливое выражение его лица и его удивление, — а теперь все, что мне нужно сделать, это сказать ему, что все может задержаться из-за некоего жилого дома.
«Бликс, мне очень жаль, но я уже решила все про свою жизнь. И вот теперь вы хотите вручить мне подарок, который изгадит ее, и, как ни печально, это просто огромная, огромная ошибка! Я не такой человек, как вы думали. Я не хочу большой-большой жизни».
Я знаю, что, если сию минуту позвоню Натали и расскажу ей обо всем, она даже не станет раздумывать. Она скажет, что я должна бежать — не идти, а бежать — обратно в контору Чарльза Санфорда и настаивать, чтобы тот уничтожил все листы с моей подписью. И ни за что не уходить, пока они не окажутся в шредере.
Я уже совсем готова нажать на быстрый вызов, чтобы связаться с сестрой, когда вспоминаю, что в сумочке у меня лежит письмо Бликс, с колотящимся сердцем я вынимаю его и вскрываю, каким-то образом зная, что оно всё изменит.
25
БЛИКС
«Дорогая Марни!
Милая моя, час назад мы с тобой поговорили по телефону. Ты просила меня о чарах, которые вернули бы тебе Ноа, и твоя просьба потрясла меня до глубины души. Ты любишь его. ТЫ ЛЮБИШЬ ЕГО. Вначале я подумала, что мне нужно обратиться к моей книге заклинаний — да, она у меня действительно есть, правда, больше для прикола, потому что лучшие заклинания просто берут и возникают, им не нужны никакие дополнительные подпорки, — но потом решила: какого черта, попытаюсь-ка я найти что-нибудь, что бы ты могла выпить или съесть, чтобы вновь стать притягательной для Ноа. Может, это будут всего лишь чары-плацебо, но и они сработают, потому что вообще работают именно так. На ВЕРЕ. И на направленной энергии. Вот в чем правда, лапушка: все мы представляем собой вибрационные сущности в физических телах, и мысли действительно воплощаются в реальность, поэтому ты должна убедиться, что думаешь о том, чего хочешь, и не думаешь о том, чего не хочешь.