Идти до дома Бликс далеко, но с метро я еще не разобралась, а для такси день слишком хорош. И вообще, что мне еще делать, как не прогуливаться? Мне хочется просто поглядеть на все: на маникюрные салоны и дома из песчаника, на безликие многоквартирные дома и рестораны… все такое большое, шумное, наполненное обычной жизнью. Некоторое время я смотрю на прохожих, пытаясь отследить тех, кто мне улыбнется, их не так-то много, ну и ладно. Мне приходит в голову, что в толпе ты просто не можешь себе позволить каждому улыбнуться и с каждым поболтать, иначе выдохнешься через два квартала.
Я вижу женщину, подметающую свою лестницу, и ее коричневые руки в рукавах домашнего цветастого платья выглядят величественно. Вижу птичье гнездо на дереве гинкго. Листок в форме сердца на тротуаре.
И все три эти картинки — как будто озвучивают слова Бликс, которая говорит: «Добро пожаловать. Теперь ты здесь».
Вся моя семья, конечно, лишается рассудка, когда я сообщаю новость о том, что останусь тут на некоторое время, но я к этому готова.
Мама называет действия Бликс гнусной манипуляцией, говорит, что та, вероятно, была сумасшедшей. Отец заявляет, что я должна вepнyтьcя домой и пусть семейный адвокат займется документами.
— Никто не может удерживать тебя против воли, — говорит он. — Уж поверь мне, я найду способ продать это здание и быть при этом дома.
— Все не так! — уверяю я, но родственники не расположены вести разговор в таком ключе.
Позвонив Натали, я пытаюсь применить другую тактику. Я начинаю с хороших новостей о том, что вот сейчас шла по Бруклину, и люди мне улыбались, и хотя тут шумно и грязно, все равно в своем роде замечательно, и полно всяких историй, и, наверно, Бликс что-то знала, когда сказала, что я должна тут остаться.
— Что?! — восклицает сестра. — Нет, ерунда какая! А как же наши планы насчет детей и совместных тусовок у бассейна? Ты говорила, что счастлива дома! Почему ты позволяешь женщине, которая, между прочим, уже умерла, вот так взять и изменить всю твою жизнь?!
— Это вовсе не изменит всю мою жизнь, — говорю я. По правде говоря, сама-то я в этом не уверена. Касаясь пальцем своего талисмана на удачу, который так и висит у меня на шее, я слушаю обличительную речь сестры, которая с каждой минутой становится все более пронзительной. Сестер вообще отличает то, что они знают всю твою неприятную подноготную.
Натали проходится по величайшим хитам моей горемычной жизни, по моей общеизвестной способности напортачить, изменить планы, вместо того чтобы им следовать. Поэтому весьма печально, но неудивительно, что у меня все идет плохо (полагаю, она имеет в виду мои брак и мою работу), раз я позволяю себе идти на поводу у чужих представлений обо мне. Почему я такая бесхребетная? За что я ратую?
Я должна думать об Амелии! О Джереми! Неужели мне и дела нет до того, что я нужна дома? Нашим родителям, например!
Я сижу и слушаю, глядя на светлую кухню, на пакеты с покупками на полу, на свою новую куртку, на мой прекрасный белый кардиган, которого не видит сестра. В кухонное окно льется солнечный свет. Комнатные растения Бликс на подоконниках все еще в полном цвету.
Наконец мне удается встряхнуться настолько, чтобы сказать ей, что я не могу больше разговаривать, потому что у меня на плите кипит кастрюля.
Еще одну новую тактику я испытываю на Джереми, просто изложив факты. Домой я пока не возвращаюсь. Чтобы вступить в права наследования, надо три месяца прожить в Бруклине. Так что я остаюсь. Все в порядке. С нами все будет хорошо.
— Стоп-стоп-стоп, — говорит он, — притормози. Я никогда не слышал ничего подобного.
— Ага, — соглашаюсь я, — я тоже, но все именно так. Что есть, то есть. Это не должно быть проблемой. Просто небольшая задержка в наших планах, и всё.
— Но погоди, ситуация какая-то странная выходит, разве нет? Зачем писать в завещании такие необычные вещи? Как ты думаешь, почему она это сделала?
— Ну, она и сама была необычная.
— Просто, мне кажется, не очень хорошо так поступать с людьми. Знаешь что? Без обид, я знаю, она тебе нравилась, но подарок на таких условиях кажется мне… ну, подозрительным.
— А я могу ее понять, — медленно произношу я, по думаю при этом, как необычно льется в окно косой послеобеденный свет, озаряя изрезанную коричневую столешницу. Мне нравится этот стол. Его прочность и массивность. И бирюзовый холодильник. Мне нравится, что все это место как бы несет на себе отпечаток личности Бликс — и как только такое случается?