— Всем? Не уверен, что все в Бруклине об этом знают, но мы, ее ближайшие друзья, конечно в курсе.
— Народ, наверное, расстроится, если я тут не останусь. Если нарушу ее планы. Я права?
— Ну, мы не то чтобы ждем, что всё тут навсегда останется без изменений. Если вы не хотите здесь жить, незачем себя заставлять. Вряд ли Бликс собиралась запереть вас в Бруклине, как в тюрьме.
— Но, блин, у меня возникает чувство вины. Бликс явно верила, что я сохраню здесь всё, как было при ней.
— Ох, Марни, бога ради, да не грузитесь вы всем этим. Может, Бликс дала вам право первой получить этот дом, а если он вам не нужен, давайте не забывать, что она там, у себя в загробном мире, не сидит сложа руки и приведет сюда нового подходящего хозяина. Как вам такой вариант?
Я таращусь на Патрика, пока он не просит меня прекратить. Он говорит, что не выносит, когда люди на него глазеют.
— Так или иначе, последнее, чего добивалась Бликс, — добавляет Патрик, — это чтобы вы чувствовали себя виноватой. Неважно, сохраните вы дом или продадите. Поступайте как сочтете нужным. Именно этого она и хотела.
— Но вы-то что будете делать, если я продам дом?
— Что я буду делать? — Он будто деревенеет. — Останусь тут или перееду куда-то. Так же, как Джессика и Сэмми. Мы все — люди весьма транспортабельные, знаете ли. Я понимаю, что выгляжу как парень, у которого нет особых вариантов, но даже я способен отыскать новое жилье.
— Простите. Я не имела в виду… — Я чувствую, как к лицу приливает кровь.
— Никаких больше извинений и комплексов вины в этом разговоре, — произносит Патрик. — Лимит и так уже исчерпан.
Именно в этот миг в помещение вбегает полосатый кот, который мяукает, будто давно уже вел с хозяином разговор и теперь ему немедленно нужно договорить что-то важное.
— А это у нас кто? Ты тот парень, который тиснул кошелек Патрика и заказал в Сети консервы из тунца? — Я наклоняюсь погладить кота, который бежит прямо ко мне и начинает тереться об мои руки.
— Это Рой. Вот кто по-настоящему живет в этой квартире! Он пришел за вашими печеньками. Я — тот, кто тоскует по Бликс, а он — тот, кто считает, что мы должны есть печенье, а еще, возможно, жарить рыбу и чаще менять кошачий лоток.
Я выпрямляюсь и говорю:
— Вам ее не хватает. Очень вам сочувствую. Должно быть, это громадная потеря.
— Так и есть. Мне очень ее не хватает. — Патрик чуть отворачивается и смотрит в сторону гостиной. — И хотя познакомиться с вами было очень здорово, боюсь, мне пора вернуться к работе и продолжить пугать население ревматоидным артритом.
— О-о, конечно, — говорю я. — И, Патрик, спасибо вам. Мне… мне правда было очень приятно с вами познакомиться. — Мне хочется сказать ему, что он вовсе не безобразен, что свет, который льется из его глаз, просто ошеломил меня, — но как такое скажешь? Поэтому я протягиваю ему руку, и после мгновенного колебания он берет ее. Его ладонь на ощупь как перчатка, а там, где, вероятно, проходит шов от пересадки кожи, я чувствую шероховатый рубец. Я непроизвольно вздрагиваю, и Патрик смотрит мне прямо в глаза.
— Вот видите? — говорит он. — Я предупреждаю людей, но все равно всегда одно и то же.
И тут случается самое плохое: выходя, я слишком быстро поворачиваюсь к входной двери, спотыкаюсь о ковер, валюсь на скульптуру, которая стоит на стеллаже с книгами, она летит к столу с компьютерами, отскакивает от него и вдребезги разбивается об пол.
— О-о, нет! Господи боже, простите меня! — восклицаю я, но он только пожимает плечами, говоря, что волноваться не о чем, и идет на кухню, возможно, за бумажными полотенцами или метлой.
Я говорю, что сейчас все подмету, но Патрик как будто бы не слышит.
— Не нужно было здесь ее оставлять, — бормочет он, — любой мог ее свернуть.
— Нет, дело во мне, я просто слишком неуклюжая! — лопочу я, — простите меня, мне очень-очень жаль! — Мне кажется, что я вот-вот заплачу. Я запредельно опечалена и почти невменяема, и в конце концов единственное, что мне остается сделать, это уйти. Лимит извинений исчерпан уже на весь день вперед, и мне приходится покинуть печального, забавного человека, подметающего осколки скульптуры, в которую он, возможно, вложил все сердце и душу и которую я теперь безвозвратно уничтожила.
28
МАРНИ
На следующей неделе Джессика берет меня с собой, чтобы преподать несколько бруклинских уроков. Видимо, я не вполне успешно справляюсь с собственной бруклинизацией.
А все потому, что я назвала местную подземку «метро». Я хочу сказать, я знала, что это подземка, но полагала, что слова «метро» и «подземка» — синонимы. Это ведь одно и то же, так? Не так! Потом я сказала, что Лола подметает свою лестницу до самого поребрика. Не бордюра. А потом назвала магазин Пако «универсамом».