Услышав это, Джессика принимается хохотать, не выпуская из рук телефона.
— Тебе никто не говорил еще слова «ночник»? — спрашивает она.
— Я думала, это лампочка такая, которую оставляют гореть на ночь. Или, может, ночной горшок, — говорю я, после чего Джессика хватает меня в объятия и хохочет уже просто неприлично.
— Ладно. А что насчет плюшек? Имей в виду, под плюшками я подразумеваю любую сладкую выпечку.
— Все плюшки — это выпечка?
— Нет. Вся выпечка — это плюшки. Так как ты их назовешь?
— Булочки.
— Нет! Боже ты мой, булочки — это очень маленькие плюшки, остальные просто булки. И не вздумай назвать пончики пышками. Ни в одном местном заведении. Пообещай мне. А еще нельзя допустить, чтобы кто-то увидел, как ты ешь пиццу вилкой, даже если она очень горячая, а ты — очень голодная. Иначе стыда не оберешься, и над тобой будут насмехаться всю оставшуюся жизнь.
Итак, сегодня, в ее выходной, мы едем на подземке — где нам приходится использовать проездной для метрополитена, хотя использование слова «метро» и под запретом.
— Мне все-таки больше всего нравится перемещаться на автомобиле, — говорю я Джессике. — Правда, тут я, наверное, чокнулась бы и выехала на тротуар.
— Это ужасно по-калифорнийски. Или по-флоридски. Лучше подземки ничего не придумаешь, чтобы наблюдать за людьми, хоть и очень важно избегать прямого зрительного контакта. А самое лучшее то, что можно научиться гимнастике, когда в вагон набивается школота.
Золотое сияние такое яркое, что почти ослепляет меня.
Я знаю, что это значит. Это значит, что Джессика снова собирается заговорить об Эндрю. Ей кажется, что она жалуется на то, какой он гад, но когда я смотрю на нее при этом, то вижу вокруг розовую ауру и то, как освещается ее лицо. Все так, но на ее сердце под этим светом тяжелая, глубокая рана.
«Все в порядке. С ней все будет хорошо».
Потом я даю денег бездомному, который говорит, что откроет мне тайну. Шепотом он сообщает мне, что он был президентом Соединенных Штатов, но его заставляли спать в парке перед Белым домом, поэтому он ушел в отставку. Он говорит, что люди не должны мириться с некоторыми вещами, особенно если они слишком голодны, и тогда я захожу в кафе и покупаю ему сэндвич, а Джессика качает головой и говорит, что я совсем как Бликс.
Мы идем к дому по Бедфорд-авеню, когда я вижу чудесный цветочный магазинчик с выставленными на тротуар горшками с хризантемами и всякими другими растениями. На его дверях белыми небрежными буквами написано название «Наши корешки». И я знаю, что должна туда зайти.
— Знаешь, — говорю я Джессике, — иди домой, если хочешь, но мне нужно купить Патрику цветов.
Джессика слегка поднимает брови:
— Ты должна купить Патрику цветов?
— Да. Я на днях заносила ему печенье и…
— Погоди. Ты заносила ему печенье?
— Можешь не перебивать? Да, я заносила ему печенье с шоколадной крошкой, потому что хотела с ним познакомиться, мы поболтали, все прошло так живенько, а потом я уронила одну из его скульптур, и она разбилась.
— О нет!
— О да. На самом деле, тихий ужас. Так что я все думала, как бы это загладить, и мне кажется, цветы вполне подойдут. У него в квартире несколько мрачновато.
— Да ну? Он ни разу меня туда не приглашал.
— Не считая разбитой скульптуры, я совершила у него еще сотен пять промахов.
— Он непробиваемый. Только у Бликс хватало волшебства, чтобы его тронуть. Мне даже толком поговорить с ним никогда не удавалось. — Она перевешивает сумочку на другое плечо и говорит: — Слушай, если ты не против, я пойду прямо домой. Скоро придет школьный автобус, надо Сэмми встретить. Удачи тебе с проектом «Патрик»! — Джессика морщит нос. — А ты милая, тебе об этом известно? — Она устремляется по улице, а потом поворачивается и показывает на меня пальцем: — Как называются сладкие плюшки? Жги!
— Булки!
— А как мы едим пиццу?
— Руками!
В «Наших корешках» замечательно — тропическая влажность, ароматы, в каждом углу зелень и множество цветов: роз, тюльпанов, гербер, хризантем. Идеальное место для флоридца. В углу мягко освещенного холодильника возвышаются орхидеи, похожие на готовых вот-вот взлететь птиц, я глубоко вздыхаю и задумываюсь, что лучше подойдет Патрику — герберы или хризантемы? Орхидея, за которой придется ухаживать, или букет роз?
Наконец я выбираю букет красно-желтых роз, несу его к прилавку в передней части магазина и жду в очереди, когда меня обслужит несколько раздраженная кассирша. У прилавка стоят две женщины, вид у них несчастный, и та, что с темными волосами, говорит другой: «Ладно тебе! Благодаря ему у нас будет ребенок, и мне хочется сказать ему спасибо. Я напишу письмо, если ты отказываешься».