В этом Стеше помог и выпавший снег.
Снег выпал нежданно и негаданно, как раз накануне того дня, когда все бригады собирались отправиться в поле. Он дня два лежал белыми скатертями, как лежит в глубокие зимы, потом начал таять, и на улицах, в полях раскисла такая грязь, что казалось — земля никогда не была сухой: грязь хлюпала, чавкала, урчала, наворачивалась на колеса так, что четверка отборных лошадей не могла сдвинуть с места телегу. Это был первый удар: снег приморозил землю, затем земля раскисла, и зерно, брошенное поверх пахоты, пропало.
— Что-о!.. — ревел Никита. — Сей в грязь — будешь князь. Вот и князь — в шляпе, а без порток.
Он лез через улицу, утопая по колено в жиже, и кричал, повторяя одну и ту же фразу: «Князь в шляпе, а без порток», и гордился тем, что никого не послушал, не бросил зерна поверх пахоты. А в избах открывались окна, высовывались головы колхозников, и все дивились на Никиту.
— Никит? Никита Семеныч! Грязь! Грязь какая. Куда тя потащило?
— А я грязь-то особо и люблю. Я колдун. Вот кто я, тетери-метери, — отзывался Никита и дразнил: — Вы своих-то бригадиров за шиворот, за шиворот потрепите малость. Вот оно что.
— Колдун в поле пошел.
— Эй, вылезай из нор! — понеслось по селу, и рьяные жены кинулись на мужей, выталкивая их из изб, выгоняя в поле. — Идите-ка, идите, а то Никита опять что ни на есть отчубучит!
А Никита уже выбрался из села за околицу, ступил на пахоту — вязкую, топкую, и, не разбирая дороги, пошел прямиком на кленовую опушку, туда, где когда-то у него был его любимый загон, с которым в такие же ранние весенние дни он, бывало, вел «задушевную беседу». Теперь «его» загонов не было. Вообще не было загонов. Все поля разбили на широченные участки и каждый участок прикрепили к той или другой бригаде. Никиту меньше всего интересовали участки других бригад, и смотрел он на них с величайшим презрением, вернее даже не смотрел, а просто проходил мимо. Только в одном месте неожиданно остановился, поражаясь густыми зеленями озимых.
«Эка какая! Будто молочная. Чья это есть? — Он подошел к столбику и прочитал: «Шестая бригада. Бригадир Епиха Чанцев». — Значит, Колченогого? — И сердце у него екнуло. — А отчего она такая? — Ступил на озимь и окаменел: озимь была уже проборонована. Мало того, опытный глаз Никиты подметил более важное — озимь подкормлена перегноем. — Откуда ж такой выворот? — пробормотал он и вдруг ударил себя кулаком по голове: — Ай, башкан! Ай, башка несуразная!»
Никита был уверен, что в поле вышел первый, что в поле, кроме него и стрекочущих сорок, никого нет. Но вот из-за кленового кустарника показалась голова, потом ноги Епихи Чанцева. Сначала Никита не разобрал, что это такое, ибо Епиха сидел на горбу члена своей бригады.
— А-а-а! Ротозею, Никите Семенычу, приветец! — Епиха откашлялся. — Ну, как? Ты у меня перегной спер, а теперь где он? Вон где, — и показал рукой на рожь.
— Дуровину плетешь, — буркнул Никита. — Рази можно воровать в наши дни? Ведь за это, знаешь, по закону и в Соловки отгонют, — и, не веря Епихе, кинулся на свой участок.
Да. Так и есть: стыдно сказать — там, где несколько дней тому назад лежали бунты перегноя, виднелись только желтые пятна. А ведь Никита… Ах, Никита, Никита!.. Ведь Никита сколько раз бывал в поле и всякий раз бунты копнил лопатой, чтобы перегной «хорошо усдобился».
— Фулиган ты! — закричал он, потрясая кулаком. — Фулиган. Вот кто. И к тому же вредитель.
Но Епиха, поудобнее усевшись на горбу, ответил:
— Спасибо, что привез. Привез, говорю, за это спасибо.
Никита рассвирепел:
— Калинину напишу про тебя. Вот кому!
— Чево, чево, чево? — Епиха залился смехом и даже захлопал в ладоши.
Никита сник. Потом выпрямился, подумал:
«Оно верно, перегной его. Только вот перед своими стыдновато будет. Да я с ним той минутой и договорюсь…» И подошел к Епихе.
— Слезь-ка на миг, и коня свово в сторонку. Поговорить мне с тобой охота.
Епиха слез с горба.
— Ну, что изволите, Никита Семеныч?
— А вот что. Ты ведь коммунист, и сердцу твоему положено быть таким, как бы сказать… добрым, что ль… воспитательным. Ты что ведь со мной можешь сделать — в грязь мурлом сунуть.
— Это почему же?
— А потому. Узнают мои ребята, ты у меня перегной назад спер — смехота поднимется… и меня как бригадира под овраг. Так, не так ли? И думай, чего тут делать. — Никита нагнулся, сел на корточки и долго смотрел Епихе в глаза.
Епиха заерзал.
— Конечно, как член партии я должен и твой интерес блюсти. Да. Но как же тут? А-а?
— А вот как, мил сокол: ты скажи — перегной перевез по моему доброму, вольному согласию. Как в обмишулке я его у тебя забрал.
И они договорились. Тогда Никита поднялся с корточек, посмотрел в сторону села и, увидя, как оттуда движутся в поле люди, проговорил:
— На нас с тобой, как на благовест, народ пошел. Вон и батарея наша тронулась.
По дороге тянулись гусеничные тракторы.
Первый трактор вела Стеша.
Было страшно. Было страшно сесть за трактор и впервые двинуть с места эту махину. Но трактор пошел плавно, и только там, где попадались лужи, он, разбрасывая во все стороны водяную муть, нырял, и с его тупорылой морды стекали струйки.
— Пошел! Пошел! Пошел! — шептала Стеша, крепко впиваясь тонкими пальцами в рычаги, хотя этого вовсе и не надо было делать: легкий поворот рычага моментально в любую сторону поворачивал массивное, тяжелое тело трактора. «Все устраивается. Хорошо. Кирилл, все устраивается». Она посмотрела по направлению к селу — оттуда тянулись остальные тракторы, их вели девушки, и солнце играло красными косынками.
Солнце палило землю, и весна наступала — торжественно, по всему земному фронту, и ликовала освобожденная от зимнего покрова земля, и пели на соломенных крышах сараев серые, отощавшие скворцы. И Стеша вдруг как будто проснулась от глубокого сна; все, что было с ней до этой минуты, казалось, было во сне: во сне она рожала, во сне до отупения прибирала комнаты, во сне ссорилась с домашней работницей. И вот только теперь она вдруг проснулась и почувствовала по-настоящему, что она жива, живет и мир перед ней обширен, ласков и интересен.
3
Кирилл проснулся вскоре после отъезда Стеши. Не открывая глаз, он протянул руку, намереваясь обнять Стешу, как это он делал всегда. Но, пошарив рукой по дивану, удивленно открыл глаза.
«Ушла к себе», — решил он и поднялся.
Записка от Стеши лежала на стуле.
«Да. Конечно. Я бы на ее месте поступил так же. — Кирилл облегченно вздохнул, когда первый раз прочитал записку, затем подошел к окну и громко раскрыл его. — Ну, вот, я опять холостой. Хорошо». Но когда во второй раз прочитал записку и задержался на фразе: «Зачем ты это сделал?» — ему вдруг стало стыдно, как будто его уличили в самом пакостном, а прочитав дальше: «…и не думай приезжать ко мне», понял, что Стеша никогда не вернется, и тот семейный уют, та семейная радость, какие у него были, теперь навсегда нарушены, разбиты, развеяны. И еще он понял, что Стеша ушла от него не потому, что он «находился в связи с Феней», а потому, что он накануне нанес Стеше, вот тут, на диване, такое оскорбление, которое она не могла простить и которое вызвало в ней отвращение к нему.
И Кирилл затосковал:
«Значит, уехала на поезде… даже машины не попросила». Он быстро оделся и помчался на вокзал.
Но утренние поезда ушли, и на вокзале было пусто. Только две уборщицы подметали пол, посыпая его сырыми опилками. Вернувшись домой, Кирилл увидел и в квартире такую же пустоту, как на вокзале.
— Зачем ты это сделала? — проговорил он.
Кровать Стеши была прибрана, но одеяло с нее увезено, увезен также и портрет Стеши. Портрет же Кирилла висел на стене, и на нем рукой Стеши было написано: «Какой все-таки ты еще мужик, Кирилл».
— А ты баба, — обозленно сказал он так, как будто Стеша стояла тут же, и спохватился. «А может быть, и так… может быть, мужик сидит во мне. Что ж, добивай! — мысленно обратился он к Стеше, и ему стало смешно: — Пристукнул, а теперь «добивай». — И, разорвав портрет в клочья, он швырнул их в корзину. — Кирилл Ждаркин еще ни перед кем на коленях не ползал, — сказал он. — Посмотрим! — Но тоска снова согнула его. — Ах, зачем ты все это сделала? Зачем? — Он вышел из спальни и, не находя себе места, долго кружил по кабинету. — А где Аннушка? Неужели она и ее сорвала с учебы?»