Кирилл повернулся к Арнольдову, еще раз посмотрел ему в глаза, уже требуя взглядом своим, чтобы он говорил про Стешу… Глаза Арнольдова опустились и явно сказали: «Не могу, Кирилл».
— Да! — Кирилл заспешил. — Вчера к нам прилетел Павел Якунин. Устраивают по этому случаю пикник. Очевидно, уже собрались. Поедем?
— Очень хорошо. Я вот только умоюсь, приведу себя в порядок.
Умываясь, Арнольдов обдумывал, как передать Кириллу поручение Стеши.
— Да, да, — как бы спохватившись, заговорил он: — Стеша. Вот ведь ты какой — и не сказал, что знаешь ее. Она получила какую-то телеграмму отсюда… и просила передать, что приехать не может: ее вызвали на совещание в Москву. — Арнольдов плескал воду, и ему казалось, она вот-вот зашипит на его покрасневшем лице.
11
Над рекой плавали предвечерние тени. Вода помутнела, покрылась медными отливами, а леса сникли, глухо загудели, будто уходя и прощаясь с солнечным днем.
Через поляну просвистал вальдшнеп, за ним — второй, третий.
— Надо как-нибудь на охоту шаркнуть. Охотился когда-нибудь?
— Мечтаю, — ответил Арнольдов. — А ты?
— Тоже. Во сне охочусь! — Кирилл проследил за полетом вальдшнепа и решил дня через два обязательно отправиться на новые озера — туда, к Широкому Буераку. — Мы живем еще не совсем ладно: все в работе и в работе. А надо жить полнее. Пора уже. Верно? А то сойдемся повеселиться — и опять о заводе.
Они подходили к кострам.
Около самого большого костра под развесистым дубом собрались те, кто был уже «на взводе». Оттуда слышались смех, полупьяные голоса, визг женщин. При появлении Кирилла все зааплодировали, закричали, а женщины окружили его, облепили. Стефа первая повисла на его руке и, ломаясь, зашептала страстно:
— Ах, Кирилл… как я рада… как я рада…
— Ну еще бы, — с усмешкой пробормотал Кирилл, стараясь освободиться от Стефы.
Но она крепче вцепилась в его руку.
— Чесно слово, чесно слово. — «Честное» у нее не выходило, а это особенно обозлило Кирилла.
«Экая корова… кобыла, — раздраженно подумал он и вовремя спохватился: — Чего же это я так беснуюсь?» Он посмотрел на Стефу, на ее открытый загривок, где жир лежал бугорком, будто шишка.
— Рада, значит?… Ну, славные наши, как живете? — обратился он ко всем женщинам, увлекая Стефу ближе к костру, чтобы тут отделаться от нее. — Что-то вы все стали кудрявые?
Женщины снова завизжали, будто кто их принялся щекотать.
Иные из них уже ожирели или только начинали жиреть. Совсем другой вид имели их мужья — многие рано поседели, другие рано сгорбились: изработались. А эти — в шелковых платьях, с разрезами спереди, позади, сбоку — топтались около Кирилла, намеренно колыхая бедрами, выставляя груди — большие, стянутые, жирные.
«Ох, да что же это с вами случилось?» — чуть не вырвалось у него, и он хотел было сбросить Стефу, но тут же вспомнил, что он секретарь горкома партии, что ему нельзя вести себя, например, так, как ведет себя Арнольдов, что в его обязанности входит и этих женщин сделать другими, — и он улыбнулся, прикрывая своей улыбкой неприязнь. «Запрячь бы их в работу. От безделья ведь жиреют», — подумал он и, подойдя к костру, пожаловался:
— Ребята, выручайте. Я ведь еще больной.
— Вырвать!
— Вырвать Ждаркина! — раздались полупьяные мужские голоса.
«Ах, если бы она была тут», — затосковал Кирилл о Стеше и шепнул Стефе:
— Стефа. Поди-ка, займи Арнольдова… художника.
— О-о, Арнольдова! Мы с ним давно знакомы. — И Стефа поплыла к Аркольдову.
— А где ж наш гость? — спросил Кирилл.
— А вон у другого костра. Его там Феня «обвораживает», — показал на второй костер Егор Куваев.
Лицо у Егора морщинистое, волосы круто зачесаны назад, непослушные они, то и дело падают на лоб.
— Вот жизнь какая, — сказал он, — как соберемся, минут десять молчим, а потом опять о заводе. Вот и теперь, шел я сюда и думал, что буду делать среди вас: я печник, а вы ученые. Ну, думаю, дай хоть одним воздухом подышу.
— Хитрит. Хитрит Куваев. Ты лучше расскажи про шефов. — Рубин наклонился к Кириллу и громко засмеялся: — Кунаев к себе в цех шефов натаскал и всех обдирает.
— Шефы — что? Шефы, они полезные. А вот про мотоциклетку расскажу. Вы знаете, почему я мотоциклетку на автомобиль сменял? Нет? Так вот какая история. У меня ведь Зинка-то с гонором. Вон она, как пава, расхаживает. И в девках с гонором была, да я ее обманул. Бывало, пойду к девкам, а они от меня нос воротят — печник, одно слово. Так я потом научился и стал другое говорить: «Я, мол, слесарь». А в башку-то ко мне не залезешь. Вот и наскочил на свою Зинаиду. «Кто ты есть?» — «Слесарь, мол». Ну, она выкатила за меня, как за слесаря. Да потом все раскрылось. Пришел я с работы весь в глине. Ясно, печная работа. Она и спрашивает: «Егорушка, что это у тебя одежа какая?» А так и так, мол, то да се. Она и догадалась. В развод давай. Хорошо — тесть уговорил…
Все знали, что Куваев женился недавно, что все это он врет, и потому безудержно хохотали. А Куваев продолжал, бессовестно путая правду с выдумкой:
— Ну вот, купил я мотоциклетку и думаю: «Вот посажу Зинаиду, городом промчусь, она глаза вылупит, а я ей и брякну: «Ну, не хотела за печника выходить? А вот видишь, как тебя катаю». Ну сел, повез. Смотрю, она нос гнет. «Что? — спрашиваю. «Да что, слышь, это за машина: лошади ее боятся, а извозчики дороги не дают. Автомобиль, вот та — машина». Ну я и руками развел. А когда приехал к нам на завод Орджоникидзе… Нарком тяжелой промышленности, думаю, приехал. Ежели работа моя ему понравится, то буду просить. Ну, осмотрел он мою работу, хлопнул меня по плечу и говорит: «Молодец, Куваев. Какую награду за дела хочешь?» — «Машину, мол. Автомобиль. А то жена не хочет на мотоциклетке мотаться».
Люди смеялись. Смеялись над собой, над своими неудачами в прошлом, над прорывами. Кто-то напомнил, — и Рубин подтвердил, — как сходил первый трактор с конвейера.
— Помните, мы телеграмму дали в Москву: «Сняли с конвейера первый трактор». Оно ведь так и было, трактор не сошел с конвейера, а мы его под «Дубинушку» стащили.
Тут, у большого костра, смеялись, горланили песни, танцевали фокстрот, румбу, хихикали, хохотали, рассказывали сальные анекдоты, многие от таких анекдотов морщились, отворачивались, иные смаковали их и в темноте «щупали» чужих жен. Даже Рубин, этот тихо улыбающийся пугливый человек, и тот рассказывал анекдот про какого-то старого перса.
— Ба-а, — промычал Кирилл и ушел ко второму костру.
Тут шла своя жизнь. На куст была прикреплена карта Союза. У карты на коленях стояла Феня и двумя пальцами придерживала ее. Рядом — Павел Якунин. Он рассказывал о своем предполагаемом полете и водил по карте палочкой. Тут же сидел и Арнольдов и те, кто ушел от большого костра.
— Мы должны лететь таким маршрутом: Москва — Ростов — Тифлис… Побережье Каспийского моря… Алатау… Памир… Дальний Восток. Тут нас должны встретить с горючим. Если нам удастся горючее принять в воздухе, мы не сделаем посадки и полетим дальше — на север, через Арктику… — Павел подробно рассказал" о будущем полете. Говорил о ветрах, о нестерпимой жаре, о пурге и метелицах, которые непременно встретят их на пути. Говорил он спокойно, хладнокровно. Но перед зарей он вдруг заговорил о своей мечте — о полете в стратосферу. Тут он весь ожил, преобразился… Он высмеял фантастический полет, описанный Жюль Верном, рассказал о попытках крупных ученых подготовить полет ракеты с людьми, о той ракете, над которой сейчас работал сам вместе с передовыми инженерами Союза. Все, кто слушал Павла, следя за его рассказом, уже ходили по Луне, путешествовали по межпланетному пространству… И вдруг — Павел резко оборвал рассказ: на него в упор смотрела Феня. В предутренних сумерках глаза ее горели… и Павел почувствовал, как что-то сильное пронзило его.
— Девушка, — безгласно прошептали его губы. — Девушка.
И губы Фени тоже безгласно ответили ему, а глаза покорно опустились, и карта выпала из рук.
Среди слушателей произошло замешательство, но все, кроме Кирилла, сочли, что Павел устал, потому и смолк. В это же время от большого костра привалила ватага полупьяных мужчин и женщин.