— Чего ты так шумишь? — усмехнулась мать. — Ты ещё спала, когда они с парнями ушли. И отец с ними. И все деревенские мужики тоже.
— Куда это они ушли? — удивилась Катя.
— А ты чем вчера слушала? — переспросила мать и, подумав, добавила: — Хотя да, ты ведь во дворе была с бабушкой. Они ушли в Брусницеву Падь.
Болото гатить надо. Иначе до острова не дойти. А по воде, как раньше, не доплыть. Обмелело озеро, заболотилось.
— Я понимаю, зачем парни ушли, — язвительно усмехнулась Катя. — А эти стрекозы, что, тоже будут бревна таскать?
— Стрекозы будут еду готовить, — посмеиваясь, пояснила мать. — Все как в старые добрые времена. Если ты хочешь — иди к ним, а морс я уж сама как-нибудь доварю.
— Нет уж, спасибо, — схватила черпак Катя и подскочила к чану. — Пусть сами мошкару кормят.
— Ваньку избегаешь? — догадалась мать.
— Нужен он мне, его избегать, — фыркнула девушка, но щеки предательски порозовели.
— И правильно, — согласилась мать, передавая ей воронку. — Давно бы уже нашел себе кого-нибудь. Сколько можно по тебе сохнуть.
— А он что сохнет, что ли? — еще сильнее зарделись ее щеки.
— Когда ты прошлой осенью приезжала, — многозначительно улыбнулась мать, — ни разу не зашел. А как уехала, так начал каждый день бегать. И всё про тебя между делом расспрашивает. Узнал про твои стенания по поводу интернета и всех в округе на уши поднял. Энтузиаст! Три села заразил своей суматохой. А теперь опять — ни слуху ни духу. Как пить дать, сохнет.
— Не хочет, наверное, чтобы я ему нос опять расквасила, — пробормотала Катя, погружая черпак в горячую густую жидкость.
— Не знаю, Катюш, не знаю, — с сочувствием посмотрела на дочь Тамара. — А может пригляделась бы к парнишке, а? Раз городские ко двору не пришлись, может, со своим, деревенским проще будет? Не будешь же ты всю жизнь одна куковать.
— Почему одна? — сосредоточенно вливая рубиновую жидкость в широкое горлышко бутыли, спросила Катя. — У меня есть ты, папа и бабуська.
— Мы не вечные, Катюш, — мягко погладила ее по плечу мать. — Да и неужто тебе деток не хочется?
— Мама, ну какая разница, чего мне хочется или не хочется? — Катя резко отложила черпак в сторону. — Неужели ты не понимаешь, что я не могу позволить прикоснуться к себе ни одному мужчине? Пусть даже не пытаются — я за себя не ручаюсь. У меня внутри живёт свернувшийся в клубок дикобраз. Не посчастливится тому, кто выпустит его наружу.
— Прости, дочка, — прошептала Тамара, прижимая к себе дочь. — Я думала, что время лечит.
— Лечит, — хмуро кивнула Катя. — Сюда же я приехала в машине. И с малознакомым мужчиной. Просто лечение идет очень медленно. Но я готова сделать следующий шаг. На свадьбу я надену платье. Ты мной довольна?
Ответом ей были слезы, катившиеся по лицу, уже тронутому первыми морщинами. Катя молча прижалась к матери, позволив своему не испитому до конца горю, пролиться жгучими исцеляющими каплями.
***
Сосновый бор давно не помнил такого шума. Стрекочущие сороки срывались с веток и летели вперед, предупреждая обитателей: по распадку идут люди. Много людей. И несут с собой топоры и пилы.
Грустно взирали вниз беззащитные деревья, не зная, как защитить себя и своих собратьев. В этот день погибнуть предстояло многим. Мужчины шли гатить широкое, расползшееся во все стороны болото.
Степан Ильич задумчиво чесал затылок, гадая, зачем устраивать целое представление из обычной свадьбы. Ну, расписались бы, поплясали — и хватит. Всем бы этого было достаточно. Но только не Марье Петровне.
С недавнего времени она обрела в Брусницах небывалый авторитет. Как такого командира ослушаться?
Парням всё в новинку. Идут бодро, будто в строю. Глаза горят, руки чешутся. На всё готовы — лишь бы не сидеть на месте. Хоть бы один слово против сказал.
Молча похватали купленные в райцентре бензопилы, топоры, ножовки, закинули за спины рюкзаки с провиантом — и вперёд, к сопкам. Он, понятно, с ними. Если уж сама Марья Петровна, самый главный бригадир, и та с девчатами позади тащится, то ему и подавно совестно дома отсиживаться.
Марья Петровна хоть и шла далеко позади, а уши держала востро. Время нынче тревожное — как бы на нарушителей границы не наткнуться. Светоч еле коптит, и самого себя толком защитить не может. Нечисть уже стаями на стенках колодца сидит. Осмелели, твари!
Она, конечно, каждому амулет на шею повесила, велела особым настоем растереться, а всё равно неспокойно на душе.