Георгий с удивлением посмотрел на жену и снял с себя свою толстовку, накидывая на ее плечи:
— Зачем ты сняла кофту? Ты же замерзнешь, рыженькая.
— Колется, — легкомысленно приподнялись плечи, спрятанные под плотной, теплой тканью.
— Сейчас костер затушим и спать, — потянулся он. — Уже глаза слипаются.
Быстрый выдох затушил фитилек, а за свечой та же судьба постигла и догорающий костер. Разгребая обгоревшие чурбачки, Георгий слегка присыпал их влажной землей и дождался, когда погаснет последний, мерцающий в темноте огонек.
— Теперь спать, — наощупь нашел он руку жены и повлек за собой в палатку.
Накрывшись спальным мешком, Георгий, не раздеваясь, сонно улегся на мягкую подстилку из сена и тут же уснул, тоненько посвистывая в такт своему дыханию. Дашка, улыбнувшись, легла ему на плечо и тоже скоро задремала. Брусничный морс сделал свое дело, и люди не могли противиться его непреодолимой силе.
Из-за темнеющих в ночном небе сопок выполз желтый диск полной луны, освещая притихший лес и неподвижное, укрытое дымкой тумана озеро ровным, бесстрастным сиянием. Пробившись сквозь кроны нависающих над площадкой деревьев, лунные лучи скользнули и по палатке, щупая повлажневший от ночной сырости брезент. А потом испуганно скрылись за набежавшим из ниоткуда облаком. Вот только часть лунного света задержалась на лесной поляне. Робкое, трепещущее в одиночестве ночи пламя восковой свечи, которая, искря и потрескивая, снова загорелась сама по себе.
Словно разбуженные неяркой вспышкой, в палатке, просыпаясь, заворочались люди. Его рука обвилась вокруг ее плеч, прижимая все ближе к своему проснувшемуся телу. Губы привычно коснулись ее шеи, а лицо зарылось в локоны пахучих рыжих волос. Пальцы скользнули вдоль тела, расстегивая и снимая легкое летнее платье. Ее пальцы помогали ему избавиться от лишней одежды. Обнаженная горячая кожа грела поверхность другой, и спальные мешки за ненадобностью смялись под прижимающимися друг к другу телами. Это была очень долгая ночь и только когда погасла восковая свеча, знаменуя наступивший рассвет, успокоились и обессилевшие люди.
Солнце уже стояло высоко над горизонтом, когда в противоположный берег ткнулся узкий нос деревянной лодки, а Ириска встретила заспанных людей приветственным ржанием. На этот раз Дашка не побоялась ехать верхом и позволила усадить себя в удобную ложбинку седла.
— Мы кофту твою забыли, — почесал Георгий черноволосую голову, в которой застряли несколько соломинок.
— Попросим, чтобы забрал кто-нибудь, — равнодушно махнула она в сторону острова. — Кроме наших, здесь никто не ходит.
— Хорошо, — не стал спорить Георгий и, блаженно улыбаясь, повел своих девочек на подъем.
На веранде уже вовсю распевал свои песни разгоряченный, поблескивающий на утреннем солнце самовар. Когда калитка открылась и во двор впорхнула сияющая молодая женщина, Нюта со всех своих коротеньких ножек заторопилась навстречу к матери. Обняла ее ноги и молча уткнулась в подол летнего платья.
— Скучала, маленькая? — подняла ее на руки мать.
— Очень скучала, — обнимая ее за шею зашептала девочка. — Ты иди скорее. Там бабушка Маша тебя с самой ночи ждет. Не спит. Все время меня спрашивает, не пришла ли мама.
— Меня ждет? — с некоторым удивлением спросила Дашка.
— Да. Сама в постели лежит. Не встает, — жарко закивала девочка. — Баба Тома около нее сидит, компрессы делает.
— Она заболела? — ужаснулась Дашка.
— Да, криком кричит просто, — подтвердила Нюта, — Костика и Даню тетя Диана забрала. А я не пошла. Я тебя жду. Баба Тома самовар поставила. Сказала, мы скоро чай с баранками пить будем. Но я сижу на скамеечке и тебя жду. Я без тебя пить чай не хочу.
— Бежим тогда к бабушке, маленькая, — спуская девочку на землю, заторопилась Дашка.
— Бежим, — потянула ее за собой теплая ладошка.
В прохладной полутьме сложно что-то разглядеть после яркого солнечного утра. Дверь с глухим шмяканьем захлопнулась за ее спиной. Полная тревоги, Дашка быстрыми шагами заспешила в комнату, где, лежа не диванчике, жалобно стонала старушка. Ее дочь сидела рядом, даже не пытаясь скрыть страх, написанный на лице.