Теперь я чувствовала себя тем мытарем, по-настоящему, от всего сердца нуждалась в Божьей милости и прощении, считала себя недостойной жизни вечной.
Жажда жизни, полноценной, здоровой, а не вот этого жалкого проживания каждого дня в опостылевшей постели, заставила меня заговорить с тетей Риммой. Чистосердечное признание перемешивалось с солеными слезами, стыдом, ощущением предательства неоправданных надежд родителей. На внешней стороне кистей рук остались кровоподтеки, с такой силой их сдавливала, чесала, заламывала пальцы, щёлкала суставами во время рассказа. Тётя Римма выслушала всё без осуждения, порицания и помолилась вместе со мной.
Через три дня я впервые вышла на волю, в заснеженный сад, всё ещё немного хрипя в груди, но зато самостоятельно держалась на ногах. Тим считает это совпадением, но я-то знаю, Кто меня поднял с постели.
Какое счастье, оказывается, принимать ванну без посторонних, читать книги дольше пяти минут в день и просто говорить, не ощущая удушья.
[1] Из главы 18 Евангелия от Луки.
Зефирка
Был бы у меня такой кот, я б может и не женился бы никогда.
Из мультфильма «Каникулы в Простоквашино»
Лика
— О, да я смотрю, у кого-то прорезался голос? Рад, что ты выздоровела, — язвит Тим.
— А я смотрю, кто-то забыл, что женат и не может гулять ночи напролет без разрешения второй половины, — приходилось ли Вам орать на кого-то шёпотом?
— Что-то не припомню, чтобы меня располовинили, — Тим огрызается, продолжая поспешно одеваться, натягивает свои цацки на руки.
Мы частенько в последнее время метали друг в друга убийственные взгляды за закрытой дверью спальни, кусали друг друга словами, а потом спускались вниз на завтрак с родителями и играли счастливых молодоженов. Иногда оставались голодными, чтобы замолить грехи друг перед другом в постели.
Тим отказывался брать меня на свои выступления, как ни упрашивала, ни истерила. И я искренне не понимаю причину. Сидела бы в зале, как мышка, тихо-тихо. Или он не может быть самим собой рядом со мной?
***
Две пачки валидола — таким оказался размер отцовского терпения. Нас отправили в долгое путешествие по съемным квартирам, когда я была на пятом месяце беременности. Нет, конечно, меня-то никто не выгонял, но для Тима дверь в дом захлопнули. Я выбрала мужа, а не родителей. Кто бы сомневался.
Переехали в однушку старой постройки на первом этаже в двух кварталах от родительского дома. Привет, советский синтетический красный палас от тети, древние коричневые шторы с дедушкиной дачи, драный скрипучий диван и пузатый телевизор «Весна» от хозяйки квартиры. Я уже молчу про отсутствие холодильника и стиральной машины.
Но несмотря на особый неповторимый «шарм» нашего гнездышка, словно машина времени, переместивший нас в восьмидесятые, ощущение эйфории и свободы не покидало первые две недели. Ещё оставались деньги, которые подарили нам на свадьбу.
И вот лёжа в один из первых дней в полупустой комнате, без шкафов, в окружении стопок одежды на стульях, учебников и тетрадей на подоконниках, Тим спросил:
— Что купим на наши деньги? Теперь ведь сами себе хозяева.
— Много чего надо. Шкаф, холодильник, микроволновку, стиралку, компьютер, — но Тим не дал мне закончить.
— Нет, это всё можно и потом купить. Нужен памятный предмет, который будет с нами десятки лет, который достанется нашим детям. Может, рояль? — Я перекатилась со спины и посмотрела, не шутит ли он.
— А ребёнок твой будет спать в рояле? Потому что, кроме него, сюда больше ничто и никто не влезет. Дверные проёмы видел? — убеждаю его. Как можно быть таким оторванным от реальности?
— Ну хорошо, не рояль, так фортепиано, — настаивает он, выбравшись из кровати и надевая спортивные брюки.
— На кой нам фортепиано. Ты умеешь играть на нём? Нет. Я — тоже. Сейчас не до эстетики, — ох, если Тим что-то втемяшил себе в голову, приводить логичные аргументы бесполезно. Глаза горят, как у чокнутого.