«Никогда не прощать насилия!» — с детства вколотила в подкорку мозга, как алфавит и таблицу умножения.
Начала собирать свои вещи.
— Я ухожу от тебя. Как ты и хотел, — бороться с дрожью в голосе и теле не получается, вся бойкость испарилась.
— Никуда ты сейчас не пойдешь. Завтра, — Тим закрывает входную дверь, забирает ключи и уходит в душ.
Меня так колотит от шока, руки трясутся, не могу удержать стакан с водой. Не верю всему, в чем так активно участвовала только что. А завтра он скажет, что сама его спровоцировала, начнет просить прощения. Или притворится, что не помнит, был не в себе. Такая ведь тактика у мужчин?
Боже, с кем я живу? Я не знаю этого человека.
Отомстить! Стискиваю зубы и сжимаю кулаки, моей злости нужен выход. Ничего не приходит в голову. Чувствую себя беспомощной. Мне нечем задеть его за живое. Единственным триггером для Тима всегда была ревность, но кто станет ревновать беременную женщину с таким пузом?
Уж точно не хочу провести эту ночь в одной постели с чудовищем. Звонить отцу в такой час? Нет. Ещё прибьёт его, а потом посадят.
Как же забыться? Только бы дотянуть до утра. Как простирать добела свой мозг? Просто уснуть обессиленной и не истекать кровью изнутри.
Взгляд падает на бутылку красного. Готовила в нем рыбу недавно. В жизни не прикасалась к спиртному.
А что? Только Тиму можно пить и глушить проблемы в алкоголе?
Тянусь к темно-зеленому стеклу с плещущейся в нем жидкостью, обещающей мне полное забвение и утешение. Что ж, попробуем, так ли это?
Кружка для чая. Фужеров у нас нет. Глоток. Ну и мерзость. Горько, кисло, никакого удовольствия.
Ищу шоколад.
Попробуем так? Вроде чуть лучше.
Пью через силу, морщась, когда в дверях кухни замечаю мускулистую загорелую фигуру в одних боксерах, с влажными волосами и каплями воды на голом торсе. Капли падают на чистый пол. Ненавижу.
Тим начинает ржать. Не люблю грубые выражения, но здесь точно неприменимо слово «смеяться». Это отвратительный сардонический хохот человека, одержавшего полную победу. Разве так ведут себя любящие мужья, будущие папочки?
— Малышка, ты что решила надраться?
Его издевка придаёт мне храбрости, молча опрокидываю в себя остатки, краснеющие на дне чайной кружки.
— Хм-м-м, с шоколадом? — Он с сарказмом выгибает бровь. — А где же сыр и виноград? Ты же у нас такая утонче-е-енная, типа аристокра-а-атка.
Вот что его бесит во мне. Инаковость. Утонченность. Неиспорченность. И всегда бесило.
Демонстративно наливаю до самых краев вторую порцию. Тим не пытается меня остановить, с любопытством и даже наслаждением наблюдает за моим моральным падением. И плевать он хотел на своего ребенка в моем животе.
Через несколько минут я не в силах совладать с головой. Она жутко кружится и болит с непривычки. Мне не нравится это ощущение. А где же обещанные легкость, беззаботность и безудержное веселье? Не тянет петь и танцевать, как всех одуревших от алкоголя. Хочется залезть в собственный череп, схватить руками мозг, встряхнуть и крикнуть: «А ну, соберись».
Нестарпимое желание помыть голову, будто от этого полегчает, удастся вымыть оттуда дурман, очистить мысли. Тим ходит за мной по пятам: вначале в ванную, потом на балкон. У меня одна надежда на свежий воздух.
В итоге Тим сдается, ведь пьяная Лика — ни капли не весело и не зрелищно. Возвращаюсь и вижу его развалившимся на диване, изо рта раздаётся пьяный храп, стекает струйка слюны.
Стаскиваю свою подушку вниз и укрываюсь пледом. Пол ужасно жесткий. Мне никак не уснуть. Надоедливая мысль жужжит в ушах хлеще соседского перфоратора субботним утром: «Он даже не попросил прощения».
Просыпаюсь с тяжелой головой, всё тело ломит. Вещи собрала, ключи нашла. А Тим даже не открыл глаза.
Жаль расставаться с Зефиркой, но домой с котом папа не пустит. Насыпаю корм в миску. В последний раз. Сквозь слёзы целую белого пушистика, прижимая к шее. И прощаюсь с этим местом навсегда.