До боли обидно, что наша семья не продержалась даже года. Плачу всю дорогу до родительского дома, вспоминая отцовские слова: «Я смою твою жизнь в унитаз». Похоже, я отлично справилась с этой задачей и без его помощи.
Через два часа
Мигалки скорой. Тонометр. Какие-то абракадабры летят от одного мужчины в белом халате к другому. Я улавливаю лишь слова: сто шестьдесят пять на... Горло чистое... Тридцать девять градусов... Двадцать восемь недель.
В рот запихивают какую-то таблетку и заставляют глотать. Куда-то везут.
Тим... Он же ничего не знает...
Веду неравную схватку с тяжелыми веками. Лифт. Он резко обрывается и падает. Я лечу бесконечно долго вниз... Когда же он уже разобьётся наконец?
Любимая
Тоскующая женщина — как кубик Рубика, который может собрать лишь один-единственный человек.
Э.Сафарли, «Угол её круглого дома»
Лика
«... потеряла ребёнка», — слова, произнесённые шепотом, резко рассекают беспокойные волны моего сознания.
Открыв глаза, первым делом с испугом хватаюсь за живот. Уф-ф, на месте. Осматриваюсь, пытаясь подняться. Панцирная кровать прогибается и издает характерный звук скрипящего металла. Белые стены. Одно окно, без занавесок, отчего солнце слепит глаза. Ещё две точно такие же кровати.
— Привет! Очнулась, мать?
Поворачиваю голову. На соседней кровати женщина лет тридцати в цветастом халате и с лохматым пучком на голове. Это она со мной разговаривает.
— Я — Ира. Тоже давление шарахнуло? Одну такую привезли сегодня с гипертоническим кризом. Потеряла ребёнка.
— Меня зовут Лика, — стараюсь тоже быть дружелюбной с соседкой по палате.
— Дуй в туалет, девочка моя, там тебя уже банка для анализов заждалась, — говорит Ира.
На мне мамина хлопковая ночнушка, а рядом ее же мягкий махровый халат. Сама сроду таких вещей не имела в гардеробе.
Я впервые лежу в больнице, имею ввиду в сознательном возрасте, не считая случая из раннего детства, который и не помню-то.
***
— Добродумова, на уколы, — командным тоном говорит шустрая женщина плотного телосложения, с короткой стрижкой, в светло-зеленой медицинской униформе.
С детства боюсь уколов. В полтора года подхватила в яслях цистит. Вроде не должна помнить такой ранний период жизни, но именно первый укол отпечатался в голове очень живо. Мама сказала, что врач только посмотрит меня. Я повернулась, и в этот самый момент мне всадили иглу. А потом ещё месяц лежала одна в больнице, что, кстати, не помню. У матери моя госпитализация совпала с сессией, и так ранее брала академический отпуск из-за моего рождения. Отца не отпустили с работы. Возможно, поэтому я так рано повзрослела и стала самостоятельной. Говорят, что даже ночью легко находила туалет в длинном больничном коридоре, ходила со всеми на завтрак в столовую. Правда, однажды кто-то из старших детей положил свой омлет прямо на мою лысую голову (побрили перед больницей по гигиеническим причинам).
Перспектива получения уколов пенициллина четыре раза в сутки не радовала. Но оказалось, что это лишь комариный укус, по сравнению с дозой болючей магнезии внутримышечно, чтобы давление не шалило. Потом по распорядку дня шла капельница и прием железосодержащих препаратов. После обеда я отправлялась на десять минут в барокамеру обогащать организм кислородом. Это такая страшная штуковина, похожая на космическую ракету уменьшенного размера. Лёжа внутри, борешься с приступом клаустрофобии, потому что ощущаешь себя, как в закрытом гробу.
Результаты анализов оказались отвратительными — лейкоциты зашкаливали (всему виной воспаление в почках), а гемоглобин в крови катастрофически упал — питались мы с Тимом так себе, я экономила. Сразу предупредили, что теперь не отпустят домой до самых родов. Еще десять, а то и двенадцать недель сидеть в заточении.
На следующий день после госпитализации объявили карантин. В городе вспышка менингита. Теперь из отделения нельзя было сделать и шагу. Посетителей допускали только в масках по очереди к двери с окошком.
Через неделю и окошко заколотили. Всё из-за побега через него одной ненормальной беременной на раннем сроке. Теперь для разговора с родными нужно было прикладывать ухо к двери.