Сижу перед отбоем в кресле-качалке с Библией рядом с проклятым больничным телефоном, каждый день жду звонка.
«Забудет ли женщина грудное дитя свое, чтобы не пожалеть сына чрева своего? Но если бы и она забыла, то Я не забуду тебя...
Вот Я беру из руки твоей чашу опьянения, дрожжи из чаши ярости Моей: ты не будешь уже пить их.
И подам ее в руки мучителям твоим, которые говорили тебе: «Пади ниц, чтобы нам пройти по тебе». И ты хребет свой делал, как бы землею и улицею для проходящих».
Слова из книги пророка Исайи. Как точно сказано. По мне ходят все, кому не лень, бесцеремонно наступая на чувства. С самого детства. Неужели моя ценность в глазах Тима настолько ничтожна?
Подгоняемая эмоциями, набираю номер телефона свекрови, воплощаю плохо продуманный план.
— Добрый вечер, — говорю будничным тоном, словно всю жизнь лежу в этой больнице, а не сообщаю новость. — Не могу дозвониться до своих родителей. Случайно разбила во время ужина в больнице свою тарелку. — Никакую тарелку я не разбивала. — Можете, пожалуйста, передать мне посуду? Я лежу в отделении патологии беременных в роддоме №1.
— Лия, какой кошмар! — Она восклицает неестественным высоким фальцетом. Театральность и певучесть в семье Добродумовых в крови. — Девочка моя, как тебя угораздило туда попасть? Когда это случилось? Что произошло? Тим ничего не рассказывает мне. Знаю, что он вернулся жить к братьям и съехал с вашей квартиры, но просил не лезть. Я думала, ты у родителей, думала, что Вы в очередной нелепой ссоре и скоро помиритесь.
— Я здесь уже третью неделю, — обиженно произношу я.
Утром мать Тима примчалась с Алексом и Максом. Макс, по их словам, был на костылях (через дверь-то не вижу), и всё же приехал. Он расстроился, что я взаперти, потому что предвкушал потрогать «настоящий живот беременяшки». Младшего брата с ними не было, к моему великому сожалению. Ненавижу себя за слабохарактерность. Надо же быть такой дурой. Понадеялась, что его мать привезёт.
Да сколько себя помню с самого десятого класса, бегала за ним, убивалась, добивалась любви. Может, и не было бы всего этого без моей неугомонной инициативности.
Мать Тима передала трехлитровую банку куриного бульона, котлеты и пюре, тарелку и бутерброды с черной икрой. Свекровь считает, что икра моментально спасет меня от анемии. И как прикажете есть эти бутерброды в общей столовой с моими соседками по палате? «Съешь под одеялом», — эта женщина не перестает меня удивлять.
В итоге разделила ножом два кусочка бородинского хлеба на троих, щедро покрытые сливочным маслом и деликатесом.
На следующее утро ещё до начала завтрака по ногам внезапно разлилась теплая жидкость. Но недержанием я не страдаю, слава Богу. Юмористка-соседка округлила глаза и раскрыла рот, что не предвещало ничего хорошего.
— Ма-а-ать, да ты рожаешь!
Нет, этого не может быть. Слишком рано. Почему так рано? Пока я разглядывала лужу на полу, сознание било тревогу, ведь мне ещё ходить и ходить пузатой.
Естественные схватки так и не начались, но воды уже отошли, нужно было медикаментозно стимулировать родовую деятельность. Я промучилась, корчась в одиночестве в адских болях, с иголкой в вене и капающим окситоцином. Препарат искусственно приводит к сокращениям матки, то есть к схваткам. Вены на обоих локтевых сгибах за тринадцать часов пыток вздулись и посинели. Капельницу переставили, вколов в сосуд на тыльной стороне кисти.
Меня рвёт желчью всего от одного глотка воды. В предродовой палате на застеленной коричневой клеёнкой кровати жарко, как в преисподней, нет даже простыни. Волосы мокрые от пота, а суеверные врачи запрещают собрать их в хвост, отобрали резинку. Они заходят нечасто, значит, ещё не скоро, а мне так страшно оставаться со своей агонией один на один.
Оказывается, раньше и понятия не имела о настоящей, невыносимой боли. Хочется биться головой о стены, да даже умереть, лишь бы всё прекратилось. С каждой схваткой кажется, что ещё одну я просто не выдержу. Даже если меня будут резать ножом на живую, по-моему, будет не так больно, как от схваток. Приступы сковывают тело снова и снова через каждые тридцать секунд, заставляя судорожно загибаться пальцы на ногах. И я никак не в силах на это повлиять. Не могу дышать, захлебываюсь слезами, и тихонько, едва слышно скулю. Обещала себе, что кричать не буду. Меня ругают за то, что неправильно дышу, и приносят кислородную подушку.