Во время спуска тешит мысль, что мы хотя бы ночуем не в палатке, а в доме, ещё и баня есть. С голодухи заказали четыре палки шашлыка в местной уличной забегаловке. Шведы (наверное) и немцы в шоке от нашего туризма и русских девушек, сидят рядом и скромно жуют курицу, озираясь по сторонам. Под столом огромная лужа, ноги нужно держать на весу. Шашлычник говорит, что я очаровательное создание. Ещё бы, столько свинины не каждая съест.
Всё никак не могу отпустить произошедшую ситуацию. Навеянные дождем воспоминания о том, как всё красиво начиналось до свадьбы, совсем меня расквасили.
Начала переживать, что своим поведением всё усугубила и фактически дала разрешение на продолжение отношений этим двум бесстыдникам, ещё и из города уехала. А вдруг Инга в эту самую минуту в моей кровати с Тимом? Что делать дальше, не представляла. «Как бы поступила мама на моем месте?» — этот вопрос задала впервые за семейную жизнь. Раньше считала, что и сама могу справиться, а материнские принципы устарели. Но факт оставался фактом — эта мудрая женщина больше двух десятков лет счастлива в браке, а я — нет.
Вспомнился момент из детства, когда между мной и отцом впервые начала разверзаться земля. И это случилось вовсе не тогда, когда я ослушалась его.
Мне было, наверное, около пяти лет. Шум, гам в квартире. Много гостей. Из катушечного магнитофона и двух здоровенных колонок доносились песни Boney M. Мама танцевала на стуле. Как всегда. День рождения моего молодого дяди, маминого брата, был в самом разгаре. Папе тогда было примерно двадцать восемь, а маме, как раз столько же, сколько и мне сейчас.
Стемнело. Потушили свет, и танцы продолжились. Мама вышла покурить с дядей. А отец покачивался в медляке с чьей-то черноволосой женой. Конечно же, он не подозревал, что я сидела в этот момент под столом и наблюдала за происходящим из своего убежища. Пожалуй, тогда впервые стала свидетелем сцены с сексуальным подтекстом. Руки отца сползли на уровень ягодиц незнакомой мне тетки. Я зажмурила глаза.
Сейчас понимаю, что все они были просто до чертиков пьяны, может, папа даже не понимал, с кем танцует, но картинка засела в памяти навсегда. Наутро всё рассказала маме, задавала неудобные вопросы. Она закатила скандал и грозилась разводом. Отец обвинил меня в клевете. Оставшись со мной наедине на кухне, злобно процедил: «Предательница! Видишь, что наделала. Мама из-за тебя плачет». Они начала спать в разных комнатах.
Я почувствовала свою вину, но и ещё что-то со стороны отца по отношению ко мне, что никак не могла себе объяснить. Какое-то отвержение что ли? До сих пор не могу понять своих чувств в той ситуации. Всё изменилось, и неловкость в его присутствии до сих пор меня не покидает.
Мать целый месяц не разговаривала с отцом. А он бегал за ней, как щенок, виляя хвостом и заискивая, но всё ещё сверкая глазами на меня, принуждая сказать, что я соврала. Однажды в выходной он пришел с полными пакетами продуктов. Закрылся на кухне и начал готовить любимое мамино блюдо — цыплят табака. Пожарил картофель фри. Накрыл в зале стол, как делал на праздники, и позвал нас ужинать. Мать нехотя согласилась.
С эмоциями у мужчин проблемы — им сложно их показать. Отец, как истинный представитель сильного пола, был краток: «Простите меня, пожалуйста, мои любимые девочки. Мне никто, кроме вас не нужен. Это никогда не повторится. Даю честное мужское слово».
Мама его простила, а отец стал шелковым с тех пор по отношению к ней.
У меня были все законные основания развестись с Тимом. И всё же я не хотела. Мне нужна счастливая семья и прежний любящий муж. Вот почему женщины предпочитают не замечать измен, потому что после разоблачения маячит риск остаться одной. Кому нужна эта правда? А дальше что делать с правдой?
Молилась каждое утро о нём, о себе, потому что люди в такой ситуации бессильны. Мой план по борьбе с любовницей провалился с треском, а другого просто не было. Через пять дней придется возвращаться домой и что-то решать.
За три дня до отъезда меня разбудила хозяйка. На часах не было и семи утра. По её словам, кто-то к нам пришел. Я ни с кем здесь не знакомилась, посвящала всё время Паулине.