Я дёрнул правую – заперта. Левая же без проблем поддалась. За ней –абсолютно такое же помещение. По сути, на месте этого коридора должна была быть уже чья-то квартира. Но меня это мало волновало, честно говоря. И я пошёл дальше. Зря…
Тут же я поскользнулся и распластался прямо на плитке. Кое-как жив остался. Весь коридор был залит знакомыми брызгами. Потерев ушибленную спину, я выругался как следует. Намерение найти наконец этого мудака-дворника укрепилось во мне окончательно. Аккуратными шагами я добрался до конца коридора. Там было открыто.
И снова то же помещение. Двинулся дальше – опять похожий коридор. И так далее. Далеко не во всех комнатах была лишь одна возможность заблудиться ещё глубже: очень часто на пути встречались развилки. Иногда новая комната была не сразу за дверью, их соединял маленький тёмный дугообразный коридорчик, который поворачивал либо на четверть оборота, либо на половину. Если думать чисто логически, то хоть одна-то из комнат должна уже была наконец пересечь другую… Это очень странно. Будто на одном и том же месте находятся сразу два разных элемента целой сети однотипных помещений. Словно ты движешься по кривой, которая должна уже пересечься сама с собой в определённом месте, но почему-то этого пересечения нет, а ты движешься всё дальше и дальше.
Спустя больше пятнадцати, думаю, одинаковых комнат я решил, что слишком уж плохо пахнет вся эта история, и потому я решил пойти на выход. На самом деле, задумался об этом ещё на комнате третьей, но почему-то сомневался и по инерции продолжал идти дальше, словно олень посреди магистрали, застывший в свете фар. Кроме того, сильная злоба только способствовала бездумному поиску объекта ненависти… Так… Тут налево, тут прямо, тут опять налево. Прямо, направо… Направо… А я разве был тут? К чёрту эту швабру, оставлю её тут… Налево… Направо… Пять раз подряд прямо… Мне кажется, я уже далеко за пределами нашего дома… Снова швабра… Но я ведь оставил её позади… Или это не моя? Так, дверь в центре комнаты закрыта. Что же за находится за другой?
Если бы мне по глазам опять проехался знакомый грязно-жёлтый цвет, я бы сошёл с ума. Но нет, за дверью была оранжерея. Высоченная такая. Со стеклянными матовыми потолком и стенами. А за стёклами – дневной свет… Всё-таки, я сошёл с ума. Во-первых, был вечер. Во-вторых, какая к чёрту оранжерея в девятиэтажке?
Среди здоровенных зарослей папоротника стоял, слегка накренившись, пластиковый фламинго. Бледно-розовый, изрядно выцветший, на чёрной металлической ножке, воткнутой в почву. Местный садовник понатыкал эти пластмассовые болванки повсюду. Под высоченной пятиметровой пальмой, кора которой напоминала мохнатые чешуйки, стояло двое; трое стояло в искусственном прудике, который представлял из себя вкопанную в землю чёрную ванну из пластика; ещё несколько охраняли пальмы поменьше, чей ствол был высотой мне по колено; и один, видно, самый меланхоличный среди всех, склонил свою розовую голову над горшками с орхидеями самых разных цветов.
Я оказался в самых настоящих джунглях. На поверхности глянцевых листьев играл приглушённый свет, во влажном тёплом воздухе играли в салочки самые разные ароматы цветов и трав, поочерёдно сменяли друг друга.
И тишина… Нет, снова шум телевизора. Откуда-то издалека. Сколько бы я не шёл на звук, он не становится громче. Словно у телевизора есть пара ног.
В оранжерее были проложены тропинки из брусчатки. А там, где этих тропинок не было, была просто земля, где и росли местные экспонаты. Пройдя немного по одной из троп, я наткнулся на милую беседку: два пламенно-рыжих, как южный закат, стула стояли у белого барного столика, а всё это укрывал большой пляжный зонт, где цвета секций чередовались по принципу сперва белый, потом какой-нибудь жёлтый, потом снова белый, потом уже красный. А замыкал этот ряд из шести отдельных секций синий. На столике лежала лазурно-голубая пепельница, откуда шёл ещё свежий дым.