Но не каждый может вечно скитаться. За три года, что Дерген провел с лицедеями, половина из них ушла, появились новые. Человеку ведь что нужно? Скопить серебра, может, золота даже, осесть где-нибудь, обзавестись семьей. Хоть Дергена и не тянуло к оседлой жизни, все же он досадовал, что никак не может уберечь деньги. Вроде вот они были – а уже ни гроша. Снова и снова пытался после дележки отложить впрок хоть монету, и не выходило.
А потом появилась Вешка, и остальное стало неважно.
Она пришла в дурной год, когда беды валились одна за другой. Бежишь от несчастья – а тут и новое. В одном княжестве мор, в другом неурожай, то река выйдет из берегов и затопит дорогу, то ураган застанет в пути. Зимой пошел слух о хвори императора, и вовсе сделалось худо. Веселье запретили, – словно это грех! – даже за городской стеной стража не давала поставить подмостки. На площади звенели молитвенные цимбалы, заунывно пели жрецы. По весне император умер, а лучше не стало. Никаких игрищ – траур. Имперские глашатые сами превратились в лицедеев, кричали: ждите, правитель вернется, тогда и спляшете. Он, мол, не умер, уехал за исцелением, а вернется, вот заживем. Может, какие дураки и верили, а Дерген своими глазами видел похоронную процессию, слышал, как надрываются плакальщицы.
Не то чтоб совсем нищета наступила. Нет, выживали, то одно поручение, то другое, да все урывками. Без представлений не поездишь свободно. И осталась-то горстка: громила Синчит за старшего, его сестра Аюта, дудочник Рокам и Джуфа, который больше спал да ел. И Дерген.
Их приютил хозяин гостевого дома, а плату брал работой. Лихих дел не поручал, так, мешки таскать и прятать. Но и попадаться страже нельзя было, сразу поймут, что в обход налогов торговля.
Дороги обезлюдели, гостевой дом пустовал. В тот вечер никого, кроме лицедеев, и не было в комнате у очага. Огонь едва горел, дрова берегли. Пили пиво – разбавленное сверх меры – лениво перебрасывались словами, коротали вечер. И тут брякнули колокольцы под косяком, скрипнула дверь. Дерген поежился от сквозняка, обернулся.
На пороге стояла женщина. Куталась в бело-алое полотно, комкала края накидки. Дерген присмотрелся, понял: это ж траурный флаг, такие на верстовых столбах развешаны! Дорогая, шелковая ткань, бери, коли смелый, только храбрецов нет. А эта решилась.
– Примите к себе, – сказала она. Забилось пламя в светильнике у дверей, затрепетало от ветра. Тени пустились в пляс, не давали разглядеть лицо чужачки. – Могу гадать, могу воровать. Пригожусь.
– А мы что же, воры? – Синчит поднялся со скамьи, грозно шагнул ей навстречу. Вышло картинно, как на подмостках. Дерген едва сдержал усмешку. – Ты как нас отыскала?
– За ним шла, – ответила она.
И показала на Дергена.
Да быть не может! Он по пустой улице выходил, и за городской стеной никого не встретил. Дерген хотел возмутиться, обличить девку, а то и вытолкать вон. Но не успел – Синчит захохотал, загомонили и остальные, а Аюта крикнула, давясь смехом:
– Вот повезло тебе, Бубен! Хватай, пока не убежала!
Бубном Дерген стал после испытания. Как и всякие набожные люди, без обряда лицедеи никого к себе не брали. А обряд ясно какой: либо свадьба, либо подвиг. Жены для Дергена не нашлось, так что ему задали задачу. Укради священную утварь из чужого храма или катись отсюда! Можно было срезать бубенец с плаща зазевавшегося жреца или утащить кость с алтаря Безымянного, но Дерген решил – нет уж. И доказал, что достоин защиты Господина Дорог, – украл молитвенный бубен из святилища духа Желтой реки. Сразу заслужил уважение! Еще бы, против такого страшного бога пошел, не испугался. Бубен продавать не стали, возили с поклажей, а в дальних деревнях Дерген иногда рядился жрецом. Местные дураки верили, несли подношения. Ни разу еще не вскрылся обман, Господин Дорог оберегал.
– За Бубном притащилась, значит, – сказал, наконец, Синчит. – А кличут тебя как?
Чужачка мотнула головой, на миг оказалась на свету. Хлестнули по щекам короткие, неровные волосы – будто ножом обкромсаны в спешке. Дерген поймал ее взгляд. Вроде злится, щурит глаза, раскосые, черные. Или просит помочь? Как и Дерген, не хочет первым встречным открывать свое имя.