Он поставил кружку, пошел к двери. Женщина смотрела на него, а ветер трепал ее накидку, все пытался раздуть полотно флага.
– Ко мне шла, так заходи, – сказал Дерген и обхватил ее, потянул на себя, заставил сойти с порога. – Что встала, как траурный столб?
Думал, плюнет в лицо, а то и ударит, но она лишь кивнула. Вывернулась из-под его руки, подошла к огню.
– Да какой из нее она столб, – хмыкнул Синчит. – По плечо тебе будет. Так, путевая вешка малая.
Вешкой ее и прозвали.
Весь вечер она сидела подле Дергена, а когда позвал наверх, – упрямиться не стала. Не спросила ни о чем, поднялась по скрипучей лестнице.
На чердаке пахло как в лавке лекаря. Шалфей, зверобой, мята и горный чай, – у Дергена закружилась голова. Все боялись заразы, а ну как сляжет народ вслед за императором? Собирали травы, жгли, подмешивали в питье и еду.
Вешка потянулась к стропилам, тронула подвешенные пучки соцветий. Замерла. А потом обернулась к Дергену, повела плечами, освободилась от краденой тряпки.
Такой женщины у него еще не было. Дикий дух, а не девка! Торопилась – как от смерти бежала, – выгибалась и шипела, смеялась, сыпала непристойностями, а обнимала так цепко, что ногти царапали спину. Еще пол ночи не миновало, а Дерген уже понял: все, пропал он, поймала.
Когда месяц заглянул в оконце, Вешка поежилась, словно от холода, и закрыла глаза. Не шелохнулась, когда Дерген коснулся ее щеки. Так и лежала среди лунных теней. Заснула? Он приподнялся на локте, стал разглядывать. Сперва решил – мерещится, опьянел от травяного дурмана и страсти. Но нет, Вешка и впрямь была в отметинах, в колдовской росписи. На ключицах, изгибаясь, темнели знаки, выгнутые, вогнутые, круглые. Всмотрелся – это же путь луны по небу, от новорожденного серпа до умирающего. А на плече, что это? Тронул и нащупал рубцы, давно зажившие, старые. Рабское клеймо, вот это что.
И не какое-нибудь, а имперское. На печати, что когда-то попалась Дергену в руки, была та же резьба. Круг, пронзенный лучами. И как же сразу не догадался, что беглая? Ведь прятала руки. Надо бы найти знатока, что сведет клеймо. Только это больно. Хорошо хоть другой узор неприметный, рубаху надеть – и никто не увидит. Но откуда эти луны, разве не ведьм так расписывают?
Вешка открыла глаза и поймала его руку.
– Ты что же, жрица луны? – спросил Дерген.
– Была послушницей. – Она отвела взгляд, будто вдруг застыдилась. – Не успела жрицей стать, в рабство угнали.
А россказни про жриц другие ходили. Дерген тогда еще дома жил, копался в поле, а на торгах слушал всякие байки. Там болтали, что ведьмы повздорили с императором и сгинули. Только ясно – вранье это было, вот же Вешка.
– Одежду тебе с утра достану, – пообещал он. – Что за дурь, под флагом прятаться.
Гадала Вешка на славу. Сперва ничего у нее не было, лишь черные и белые камешки, подобранные у дороги. Кидала их в пыль, смолкала, закрыв глаза, а потом уже отвечала. Голос становился утробным, темным, – услышишь и не поверишь, что Вешка это! – и просящие не смели перебивать. Охотно платили, отдавали медяки, хлеб и куски полотна.
В начале лета Синчит пересчитал нажитое и хмыкнул: «От жены твоей, Бубен, пользы больше, чем от тебя. Давай-ка, трудись с ней в паре, рядись жрецом-гадателем». Из повозки извлекли шесты – прежде-то они стояли по краям подмостков, зазывали толпу яркими стягами, – натянули тряпки, придумали шатер. Ставили его вблизи деревень и у перекрестков. Дерген бил в бубен, завывал, выкрикивал строки гимнов, путал и пропускал слова, да и что с того. Неудачных дней почти и не было, дурачье не могло пройти мимо, всем лишь бы спросить о судьбе. В шатре дымились травы, Вешка сидела в полумраке как изваяние, терялась в складках красных и черных одежд, только побрякушки блестели. На столе мерцал колдовской камень. Добыть его оказалось непросто, пришлось красть из обоза наместника, опаснее работы у Дергена не случалось. Просители завороженно смотрели, как Вешка протыкает палец длинной иглой, и капли крови падают на кристалл, стекают по острым граням. В плошке для подношений звенели теперь железные монеты, а порой и серебро.
Как же удачно! Дерген порой замирал, пораженный, не мог поверить, что привалило такое счастье. Но чаще просто ходил как в дурмане, пьяный от летнего воздуха, ночей с Вешкой, ударов бубна и запахов воскурений. Просители в гадальном шатре бормотали про тяготы жизни: налоги, смута, засуха, что будет, что мне делать, спроси богов, станет ли лучше. Дерген слышал эти слова и не слышал, ведь все было так хорошо, лучше и быть не может!