– Э-экх... – всё что успевает вырваться из ядовитого рта Баке.
Удар.
Звук получается хлюпающим и тошнотворно-влажным, будто гнилая груша упала с ветки на бетон. Укроп шлепает в монитор, а Баке исчезает под столом.
Убийца замирает в абсолютном вакууме. Руки и ноги продирает дрожь. Он смотрит на рацию. Надо срочно звать на помощь. Нет. Нет. Нет. Нужно сначала проверить.
– Баке?.. Баке, ты живой? – голос Марата звучит чужо и тонко. Как-то по-детски.
Он обходит стол, двигаясь со скоростью черепахи, под ногами которой смердящее тесто и огуречный рассол.
– Бакытжан ага… Баке? ах ты ж сукин сын...
Старик стоит на четвереньках. Как собака. Плечи беззвучно вздрагивают в конвульсиях. Марат наклоняется почти вплотную, ожидая увидеть слёзы или предсмертный оскал, но натыкается на хриплое, булькающее веселье. Тот смеётся.
– Живой… сукин сын…
– Кхе.. кхе.. кхе..
Марат садится на одно колено и начинает:
– Я тебе триста раз говорил, ублюдок: моя жена НЕ ЛЮБИТ РОЗЫ! – он срывается на ультразвук прямо в ухо старику. – Что ты за человек такой, Бауыржан-ага?! Я тебе кто – пацан с улицы? Ты думал, об меня можно ноги вытирать? Если я прихожу в этот гадюшник с тобой посидеть, это ещё не значит, что я опустился до твоего уровня! И если честно...
– А ну-ка здесь поподробней, балам. – перебивает Баке, подняв руку. Затем он поднимает глаза, всё ещё находясь в позе рака. – До какого это уровня?
– Ты хочешь знать до какого уровня?
– Хочу! – левый висок Баке залит кровью.
– До всем известного, бл*дь!
На физиономии охранника – кровь и замешательство, а Марат выпрямляется, поворачивает своё туловище к выходу и, не отпуская дверной ручки, замирает у выхода. Этот желторотик понятия не имеет что такое «уходить по-английски». Главное сейчас не бурогозить. Это чревато последствиями. Мы сотрём со своей памяти этот инцидент. Айбека вон, сменщика, уволили так в прошлом месяце: слово за слово и прощай работа, а ведь Айбек даже и не пьёт совсем… Подобрать слова сейчас будет труднее всего, а отпускать домой этого птенчика в таком состоянии тоже никак нельзя. Ну что же, значит сейчас самое время для убийства. Конечно, речь идёт о смерти – образной. В противном случае, он точно возьмёт, да и уйдёт к этому своему ангелу, и никто уже не сходит в магазин за журавлями. Но ещё есть надежда, она ведь всегда умирает последней.
Тошнило ли так Толсты́х или Золе́й от их текстов, как нас тошнит сейчас? Мы этого не узнаем. А Баке, тем временем, достаёт из своей сумеречной души большой последний гвоздь. Он с трудом поднимается с пола и усаживается на своё место.
– Пойди-ка сюда, присядь… – голос Баке серьёзный, слова будут бить молотом, почти по-отцовски. На всякий случай, Марат оставляет дверь распахнутой. Ему вдруг становится жалко старика, и он решает подарить ему шанс на последнее откровение. Он возвращается к столу, садится на своё место и смотрит прямо в сердце красных «отцовских» глаз.
– Дрянь эта твоя Сабина! Понятно тебе? – резко, с громом и ненавистью рявкнул Баке, но Марат и глазом не дрогнул. Подобные раскаты грома в нашей подсобке – в порядке вещей. – Ни дать ни взять – последняя дрянь! Не веришь? Посмотрите-ка, он ещё мне и не верит! – Баке лихо разворачивается на своём стуле, хватает мышку и начинает тыкать невпопад. – Сейчас, сейчас… я тебе покажу… вот! Глянь-ка сюда! Видишь? – он вытирает заплывший кровью глаз, тычет пальцем на второе слева верхнее окошко, которое обозревает большой кусок парковки перед маяком. – Знаешь сколько раз я видел нашу красотку, садящуюся в разные машины на этой самой парковке, пока ты сидел допоздна там, наверху, за своим компьютером? Твоё окно выходит на Зенкова, так? Тебе же не видно оттуда парковку, так? Ты же совсем ничего не видишь, Маратик…
– Такси…
– Че-ево? – Баке смотрит на Марата как на умалишённого.
– Она ездит домой на такси…
– Ну да, ну да… – на лице охранника болезненная улыбка. – А я летаю домой на дельтаплане, бл*дь. Как только её сладкая задница впервые появилась в нашем офисе, то я сразу приметил белую «камрюху», я видел её трижды, чёрный «рейнджик» – четыре раза, и раз пять, не меньше, – чёрный «эр икс». Таксисты на таких машинах не ездят, Маратик.
Маратик опускает голову.
– Конечно, камеры смогут подтвердить лишь только «эр икс», на котором она уезжала со своим… па-апиком. Ты же знаешь, плёнка стирается в конце каждого месяца, но… это не меняет сути. Кстати, какая там сейчас неделя беременности у этой потаскухи?