Гвоздь заколочен. А на лице Марата – отвращение. А змей всё жалит:
– И это только то, что я видел в свою смену, Маратик… А ты слепой! Ты абсолютно ничевошеньки не видишь! Ты ещё больше слепой, нежели твоя жена… инвалидка!!!
Последнее слово аж подбросило Маратика с места так, что журавли в животе подскочили до самого кадыка. Баке опять запер рот, уже двумя руками. Сейчас его точно прибьют.
– Да, пошёл ты… – прошипел Марат. – Долбанный ты старый хрен…
– Ох! Ох! Ох! Прости… чёрт… я не хотел… прости меня, старого дурака… эй…
Марат вылетает из подсобки, со сжатыми кулаками, которые с трудом сдержались от удара по наглой роже. У порога он задевает одного пустого журавля, который сносит остальных и комнату за его спиной заполняет дребезг разлетающегося стекла.
– Мара-ат, посто-ой!
В какой-то иной, параллельной вселенной, Баке всё же настигает обречённого Марата. Рванув его на себя, он силой берёт его в охапку и возвращает беглеца в свою маленькую пещеру, намертво привязывает его к табурету. И только эти узлы теперь отделяют разум бедного Марата от погибели, которая пропитана зовом Сирены.
Но реальность куда прозаичнее. Наш Марат – никакой не Одиссей, а за окном вовсе не Эллада с её лазурными берегами, а самый что ни на есть настоящий, холодный и бескрайний Алматы.
Перепрыгнув через турникет, Марат больно приземляется, подвернув лодыжку. Спешно проверяет её – все кости на месте, но сустав прошит болью. Похрамывая, он идёт к выходу: первая дверь открыта, вторая заперта, но ключ на месте.
– Маратик, подожди! – голос Баке откуда-то из древней Греции.
Дважды провернув ключ, Марат толкает дверь плечом и голову разрывает неистовый перезвон: ви-иу! ви-ииу! ви-и-иуууу!
Он осознал это лишь на середине парковки: сразу, по возвращению с Маяка, старый хрен зачем-то врубил сигнализацию. Марат шёл, зажав уши ладонями и не оглядываясь. Он пытался прибавить шагу, но от каждого рывка хромота становилась тяжелее, а боль вгрызалась в лодыжку. Сзади, сквозь монотонный вой сирены, летела отборная брань: старик орал что-то про ротовую полость отца Марата, поминая самые грязные подробности. А беглец лишь криво скалился сквозь тошноту. Для нашего народа подобные проклятия – обычное дело. К тому же, отца своего он почти не помнил. Так что почти и не обидно. Главное, что теперь он на свободе.
А вот и Маяк.
Проходя мимо пластиковой будки, Марат спешно отдал честь смотрителю, который от жары распахнул единственное окошко. Физиономию смотрителя не разобрать. Чёртов алкаш даже не соизволил выйти, когда заорала сирена – оно и понятно: такие инциденты с «базой» происходят систематически. Не разобрав благодарных слов за «накрытую поляну» что летели из окошка Маяка, Марат на автопилоте ныряет в ближайший тёмный двор чтобы опустошить свой желудок. В противном случае, буцукари может легко превратится в поножовщину.
Не дай боже.
***
Проспект Толе би – безупречный, идеальный союзник. Пульсирующая артерия современного мегаполиса. Ещё в девятнадцатом веке дальновидные люди прорубили эту улицу такой широкой, будто заранее знали: городское осиное гнездо не просто устремится ввысь, а превратится в единственное на всю страну жерло, куда неизбежно, чёрт пойми зачем, начнёт стекаться каждый второй.
Толе би лучше всего подходит для буцукари. В любое время суток улица полна прохожих, а главное – тротуары здесь расположены поодаль от проезжей части. Патрулю с мигалкой нужно крепко постараться, чтобы в темноте выхватить силуэт нашего «Рокки Бальбоа», который, заряжённый решимостью и надвинув на голову капюшон, исчезает в тени карагачей.
Марат с трудом поднял голову, но сразу понял где находится – это точно проспект Толе би: знакомое величественное здание на той стороне улицы. Массивные колоны сталинского ампира. Это однозначно – КБТУ. Бывший дом правительств глядел на Марата издалека и совсем не осуждал. А в ста шагах от него, – застыли в движении бронзовые казахские девушки – Алия и Маншук: им тоже наплевать на Марата; они застыли в гордом шаге и по их твёрдому взгляду ясно: счастливое будущее не за горами, оно где-то здесь, рядом, сразу за КБТУ, но добраться туда пешком можно только на бронзовых ногах. И лишь души студентов, боровшихся когда-то за независимость на этой площади, переживают за Марата, они шепчут ему на ухо: Вставай, Маратик, хватит киснуть, иначе памятник тебе никогда не поставят… вставай, нужно продолжать бой! У нас нет другого выбора!
А Марата снова выворачивает в снег, до слёз. Он совсем не помнит, как преодолел расстояние от офиса до «старой» площади». Но это не страшно, такие провалы в памяти в последнее время случаются всё чаще. Даже самые страшные вещи, когда становятся закономерностями, рано или поздно перестают пугать. Он вытирает глаза рукавами и долго смотрит на свой разноцветный экспрессионизм на снегу, где множество красок и прожилок. Марат начинает ржать на весь парк: