«Только не шумите, ребята, договорились?» – так всегда говорит Баке под конец тяжёлого рабочего дня, пропуская через турникет животных с чёрными звенящими пакетами. Так начинаются вечера по пятницам или преддверия каких-нибудь праздников.
А чем же всё заканчивается?
«Если через час я не отзвонюсь, то вызывай полицию» – так всегда говорит Марат перед уходом, созрев до буцукари. К слову сказать, Марат – человек ответственный и держит слово. Он всегда отзванивается, но подсобка охранника к этому времени уже наполнена тяжёлым храпом.
Вы, конечно же, опять спросите: ну а что же такое – буцукари? Всему своё время. Когда наш «герой» созреет, вы всё узнаете. Но ещё только половина седьмого и на улице совсем светло…
– Эх, молодё-ёжь… – с горечью произносит Баке. – Ты глянь на них, наберут пойла засядут парочками или по трое и жрут прямо на рабочем месте. Среди этих своих ноутбуков и фикусов. Никакого уважения к месту, где хлеб добываешь. А мы? В их-то годы? – глаза старика на мгновение блеснули. – Мы если праздновали, так праздновали! Толпу собирали человек в двадцать пять – не меньше. И шли в Акку или в Алма-Ату. А после – обязательно драка. Ну или с гитарой во дворе песни до самого утра, хоть летом хоть зимой. А сейчас что? В твоём кругу есть хоть один кто на гитаре умеет? А? Эх…
Баке, наконец, опустошает свою рюмку и закусывает лимонной долькой. Как правило, он редко закусывает, но стол сегодня накрыт с таким размахом, что отказать себе в таком удовольствии было бы большим грехом.
– Вот я всё никак не пойму, Маратик… – продолжает Баке с кислой миной, тяжело опершись на стол локтями. – Ты чего это опять такой грустный, а? На улице весна, на улице праздник… зарпла-ату тебе подняли недавно – чего тебе ещё надо? Люди, вон, некоторые под заборами валяются и замерзают… а он сидит тут в тепле и грустит. Не понимаю я тебя, Маратик…
Будучи разумным человеком, Баке выдерживает небольшую, но крайне значимую в данной ситуации паузу и продолжает:
– К бабке не ходи – понятно, из-за чего ты грустишь. – их глаза встречаются. – Из-за ребёнка, ведь так?
Марат молчит, поймав мысль что может и не стоило рассказывать охраннику столь сокровенные вещи. А Баке молчать сегодня ни за что не станет:
– Чудак-человек ты Маратик. Знаешь сколько женщин известного сорта залетело от твоего покорного слуги? Пальцев на руке не хватит чтобы подсчитать! И что же теперь, по каждой из них мне грустить что ли? Поплачет денёк, а потом поднимет свою нахальную задницу, пойдёт в ближайшую аптеку, купит специальную таблеточку и всё, нет ребёночка. Да там ещё и не ребёночек-то по большому счёту, а какой-то… маленький… эмм… карбункул…
Последнее слово натягивает на лице Марата болезненную улыбку.
– Чего это ты лыбишься, Маратик? Я как оно есть на самом деле тебе говорю! Ну а если срок побольше, то пойдёт наша барышня в ближайшую больничку, да и выскоблится там. Я слышал, что это сейчас совсем за недорого проделывают. Делов то!? А ещё я слышал, что после выскабливания шансы снова забеременеть утраиваются. Хочешь верь хочешь не верь. Короче говоря, кому-кому, а тебе грустить в этом деле совсем нет никакого толку. А тому, для кого этот толк есть… одним словом, поделом потаскухе! Думать ведь нужно головой перед тем, как ноги свои раздвигать.
Маратик молчит и больше не улыбается. А охранник долго и внимательно изучает его, ждёт обратной связи.
– Молчишь? Значит я правильно всё говорю? Сказал бы неправильно, то тебя бы здесь уже не было, ведь так? Нажрался бы как свинья и пошёл слоняться… как ты там говорил это называется? японское словечко… напомни-ка, а?!
– Буцукари. – поправляет Марат, продолжая пялиться на монитор, но в его глазах вдруг загорелся странный огонёк.
Баке улыбается, – он чрезвычайно доволен собой и тем, что этот желторотик всё ещё здесь. Когда Маратик начинает грустить, Баке сразу напоминает ему о буцукари, хотя толком сам даже и не знает, что это такое. Эта тема зажигает в мальчике огонёк, вот и славно.
Напевая что-то себе под нос, охранник снова разливает журавлей и, часто переходя на казахский, начинает монолог о своём далёком аульском детстве. По его словам, в ауле отцы мальчикам были, по сути, не особо-то и нужны: воспитанием каждого мальчика занимались семеро двоюродных братьев и пятеро агашек со стороны матери.
– Не даром у нас говорят, – резюмирует Баке, погружаясь в мудрую задумчивость. – Если в семье умирает отец, то это – беда, а если мать, то это – больша-ая траге-едия.