Но как убежать от неё? Вроде и повода особо-то и нет, не считая её (как выразился Баке) – и-н-в-а-л-и-д-н-о-с-т-и.
Как стать джохатсу в этой безмятежной стране? Марат многое бы отдал чтобы переродиться в Японии.
Долго. Долго он искал повод. Но повод сам нашёл его. И имя этому поводу – Сабина.
А точнее то, что сейчас внутри этой самой Сабины.
Ладно, вернёмся к теме и к нашим богам, которых мы умудрились пережить на целых двести лет.
«Все счастливые семьи – счастливы одинаково, а все несчастные – несча́стливы по-своему!» – так однажды сказала мама своей дочери Маликуше, которая обязательно познакомилась бы со Львом Николаевичем поближе, если бы не та злосчастная авария. Но найти в Алмате «Анну Каренину» переложенную на шрифт Брайля – задача из невыполнимых. Зато Достоевского для слепых Марат своей супруге отыскать в городе всё же сумел.
– Не говорите глупостей, мамочка, – ответила тогда Малика. – Просто проходите мимо и простите нас за наше счастье!
Калитка на улице в тот вечер не скрипнула, зато на кухне засвистел чайник.
– Любимый, можешь подойти на минутку? – эхо ангела проникло на кухню из гостиной.
– Что там у тебя, Малика? – нервозный от усталости голос Марата в дверном проёме.
Она уже давно не «дорогая», и не «любимая», а просто – Малика.
– Подойди, пожалуйста…
Марат подходит и встаёт за спиной художницы, перед которой высится мольберт. Малика по своему обыкновению сидит на полу в своём шёлковом кимоно. На холсте – изображение: как две капли воды походит на «Ответ», но в последнем было хоть немного синевы для обозначения глубины океана; там ещё был и запах, ведь Малика уже тогда успешно освоила ташкентскую акватическую палитру запахов. Ну а сейчас перед ними полная и беспросветная темень.
– Мне важно знать. – произносит Малика и в голосе её – глубоководное хладнокровие. – Что ты здесь видишь? Что чувствуешь?
Марат наклоняется к мольберту, делает глубокий вдох, но ничего не чувствует. На его лице расползается гримаса разочарования. Он может себе это позволить, потому что слепые не видят гримас.
– Чувствую опасность… – выдавливает он из себя. – Вот только я не могу понять, – где она и что это за опасность. Но она точно здесь присутствует. Меня больше волнуют цвета́, Маликуша… то есть их отсутствие… то есть, запахи… короче говоря, почему ты опять начала рисовать этот… мрак? Мы же с тобой так долго учились… и у тебя же есть столько парфюма?! Мы же с тобой все тюбики… пометили…
– Пометили? – повторяет за ним Малика, с жуткой улыбкой. – Если бы ты чаще бывал дома, то заметил, что после смерти папы, я больше не использую помеченные парфюмом краски. – на лице Марата ещё более страшная гримаса. – Но не об этом речь, любимый, – голос Малики смягчается. – Речь о том, что эта картина создана специально для тебя. Лишь для тебя одного! Я наугад взяла для этой работы первую попавшуюся под руку краску и понятия не имею что ты там видишь. Но это и не важно, ведь ты умеешь читать мои картины наощупь. Ты не забыл об этом? Помнишь ту выставку в музее Кастеева? Помнишь нашу первую встречу? Помнишь, как я учила тебя читать свои картины?
– Конечно помню, Малика. – говорит Марат с отвращением на лице, которого слепая девушка тоже не видит.
– Любимый, я лишь хотела, чтобы ты увидел эту картину так как вижу её я, поэтому цвет не имеет здесь абсолютно никакого значения и ты, наверное, это уже понял? Закрой глаза и прикоснись… глазами ты ничего не поймёшь, глаза сейчас – это твой самый страшный враг, любимый…
Марат не в силах пошевелится. Поэтому Малика берёт на себя инициативу: нежно взяв его руку, ведёт её к уже застывшим грязным масляным мазкам и ещё раз просит закрыть глаза, что Маратик и делает.
– Вот, это главная часть экспозиции… – с нежным энтузиазмом произносит она.
А Марату вдруг резко стало не хватать кислорода. Свободной рукой он расслабляет галстук. Смутная тревога захлестнула его. Воздух в комнате невыносимо спёрт. В последний раз ему было так страшно, когда он прикоснулся своей рукой к «Ответу».
– Чувствуешь? – спрашивает Малика. – Чувствуешь мягкость? Это особенная техника, о которой кроме меня в мире, кажется, никто не знает… – теперь в её голосе какое-то доброе тщеславие. – А ты знаешь, что на свете самое мягкое и приятное на ощупь?
Маратик не отвечает, потому что уже знает ответ, а ещё потому, что собственная мысль вертится на языке:
Не называй меня любимым, с*ка!
– Это шёлк, любимый! А я думала ты сам догадаешься… ты же у нас с недавних пор – человек искусства, ведь так? Да, трудно поверить, что маслом можно изобразить мягкость шёлка. Посмотри-ка, ой, то есть потрогай теперь вот здесь, вокруг! – она плавно водит его пальцами уже по периферии полотна. – Здесь так грубо и так коряво, – это окружающий нас мир. А вот эти вертикальные линии чувствуешь? Это ствол дерева, – надёжная опора. Не знаю, может это дуб, а может и клён. Именно здесь, на стволе и располагается куколка шелкопряда, – это самое надёжное и защищённое в мире место. А теперь, любимый, напряги своё сознание, я покажу тебе ТУ САМУЮ опасность. Ты верно подметил, она здесь тоже присутствует…