Подмышки вспотели и воздуха в гостиной совсем не осталось.
– Это оса-наездница, любимый.
Хватит! Пожалуйста, хватит... – чеканится в голове у Марата
Малика не видит, как он стиснул губы так, что аж рот перекосился. В его голове промелькнула мысль – высвободится, пойти на кухню, схватить самый большой нож, вернуться сюда и отрезать ей обе руки, чтобы она больше не смогла нарисовать ни одной картины. Под самый корень отрезать.
– Это паразит! – продолжает резать без ножа Малика. – Чувствуешь? Этого просто нельзя не почувствовать… как же сильно это животное отличается от того сокровища что ютится в шёлковом коконе! Чувствуешь? Скажи? Ты чувствуешь её жало?
– Да да да! Я чувствую… – с трудом произносит Марат. Ему так хочется открыть глаза, но веки стали свинцовыми. Только бы она скорей его отпустила.
– Насекомое…
– Что, прости?
– Осы… это на-насекомые, а не жи-животные… – голос Марата дрожит.
– Да ладно? – произносит Малика совсем не своим голосом – этот родился в недрах какой-то холодной планеты. Она тисками сжимает его руку и давит его указательным пальцем на полотно.
– Бл*дь! – крик разрывает гостиную. – Тцц… – Марат резко отдёрнул руку и распахнул глаза. – Ты… ты что это делаешь?
На пальце капелька крови. Она увеличивается в размере. Фокус на картине, затем на пальце, затем на Малике. А та спокойно сидит на полу в своём кимоно, смотрит сквозь мольберт, но вдруг резко поворачивает голову. Она поднимается – медленно, пугающе грациозно, словно за спиной у неё расправляются невидимые крылья. Малика идёт прямо на него.
Палец в рот.
– Это осиное жало… – спокойно произносит она и делает уверенный шаг к Марату. – Знаешь, если научиться передавать красками нежность шёлка, то нарисовать острое жало окажется проще простого.
А что, если она добавила в краску отраву? Что если я прямо сейчас… сдохну?
Ещё один шаг. В её движениях нет ни капли той осторожной нерешительности, к которой он привык. Так двигаются… богомолы? Взгляд её замерших зрачков сфокусирован не где-то в пустоте, а точно на его переносице. Марат пятится, отступает.
– Любимый, а ты знаешь, как я назвала эту картину?
– Как? – спрашивает Марат. На его лбу холодная испарина. Он делает шаг назад. Там точно яд.
Чёрт, а я ведь сам научил её примешивать всякое дерьмо в краску.
– Я назвала эту картину смерть.
Дрожь пробежала по задней поверхности бёдер.
– Ведь смерть и боль – это родные сёстры. Они обе там есть, дай мне свою руку я тебе покажу. – Малика кивает головой на мольберт что за её спиной. – А ты знаешь, чем должна пахнуть боль?
– Дорогая, дорогая, я… – Марат позабыл все слова на свете.
Она уже не Малика. Она снова – дорогая.
Её тяжёлый, осмысленный, пронизывающий взгляд насквозь – так не смотрят слепые. Марата прошибает ледяной озноб; он всё пятится и когда упирается о стену – замирает, боясь даже дышать.
– Боль многогранна, любимый. – ещё один шаг. Малика уже на расстоянии вытянутой руки. – Поэтому и пахнет боль всегда по-разному. Ты не хочешь слетать в Ташкент?
Марат невольно делает осторожный шаг в сторону, чтобы уйти с её траектории. Но Малика плавно поворачивает голову вслед за ним, продолжая сверлить его глазами. Долбанный фильм ужасов. Яйца Марата сжимаются и застревают где-то в горле, перекрывая кислород. В этот миг он готов поверить в любое чудо и в любой кошмар. Ноги становятся ватными, и он бессильно сползает по стенке на пол, не в силах выдержать всего этого.
– Видишь ли, счёт идёт на минуты. – говорит Малика откуда-то сверху. – Скоро оса-наездница отложит свои яйца внутри бедной куколки. Личинки вылупятся прямо внутри и приступят к своей жуткой трапезе – они сожрут мотылька заживо, пока тот, скованный сном, даже не сможет пошевелиться в темноте своего кокона. Иногда, боль пахнет кровью. Любимый, с тобой всё в порядке?
И вдруг – резкий обрыв. Напряжение лопается, как перетянутая струна. Острота в глазах Малики исчезает, они снова становятся безжизненными. Она замирает в шаге от него, растерянно водит руками по пустому воздуху: