– Где ты... любимый?
***
С того страшного дня миновал уже как месяц. И паразит действительно отложил личинки. А наш Марат, тем временем, спешно пересекает проспект Гагарина. Небольшой парк по правую руку – это самое подходящее место чтобы поссать, ибо до озера Сайран его мочевой пузырь не дотерпит.
По пути к заветному дереву, в его кармане вибрирует телефон.
«Ненавижу тебя. Сволочь!» – это сообщение от Сабины. Марат пытается ей ответить, но две галочки в чате никак не загораются. Оса-наездница заблокировала его.
Вот гадство!
А вот и то самое дерево!
Ничего, через полчаса разблокирует… она часто так делает… как поссу, я ей позвоню и мы спокойно поговорим.
Вспотевшая шея Марата чувствует жжение мороза. Вот такая весна бывает в Алмате. В тот самый миг, когда последняя, победная капля падает на снег, чья-то рука уверенно опускается на его правое плечо. Марат резко дёрнул головой, вырванный из героического французского марша. Но даже не успел вытащить из ушей наушники.
– Маршон, Маршо-он!... – последнее что услышал Марат в своей голове. А последнее что увидел – три высоких тополя в темноте и слабый, металлический отблеск кастета в руке «белого пуховика». Бездна вдруг поглотила Марата и он познал очередной «Ответ».
Или это – «Смерть»?
Не-ет. Это судьба. Это знак, что всему на свете есть предел.
Лишь тишина и темнота вокруг. Марат уже не слышит Марсельезы и не видит ничего. Лишь окоченевшие на морозе колени и терпкий металлический привкус во рту. Тополи, видимо, сразу ретировались, они ведь понимают, что одного удара кастетом вполне достаточно чтобы вырубить любого.
Уткнувшись лицом в снег, Марат судорожно пытается вспомнить хоть одну молитву. Он молит Бога: пусть не отбирает у него зрение, пусть пощадит, как не пощадил когда-то Малику. Марат рыдает, умоляя о ещё одном, хоть малейшем знаке, но картинка перед глазами всё никак не проясняется. Удар пришёлся в левый глаз, но почему тогда и правый тоже выключился? Всё просто! Кровоизлияние в зрительный нерв и отёк головного мозга. Господи…
– Клянусь, с буцукари покончено! Больше никогда, слышишь? – голос сорвался на хрип. – Я ошибался! Как же сильно я ошибался… но сейчас я всё понял! Мне это больше не нужно, я перерос эту глупость. Я взрослый мужчина, чёрт возьми! Да, может, я и не сдался этому миру, но… но мой ребенок? Прости меня, ангел мой. Умоляю, прости… Мне пора. Я должен идти…
Но как? Как я смогу идти в темноте?
– По… по-могите… – еле шевелит губами Марат.
А город вокруг не помогает.
– Помогите…
Это же самый лучший город на свете!
У мегаполисов всё-таки есть свои плюсы. Если ты окажешься на земле по какой-то причине, то тебя обязательно кто-то найдёт. Это особенно удобно, когда на улице мороз. Главное, когда принимаешь горизонтальное положение, чтобы под твоей шеей не оказался бетонный бордюр. Марат смотрит в сторону Толе би и видит окна полупустого автобуса. Нет он не видит их, он же ослеп, господи. Он слышит до боли знакомый скрежет гармошки двести первого маршрута.
А ведь днём он забит до отказа.
Если потерять сознание в автобусе, в этой селёдочной банке, то ты даже и не упадёшь. Как стоял, так и будешь стоять. Только уже без сознания. Главное не оказаться по среди гармошки – ведь там всегда по-свободней.
– Помогите!
Мороз режет глотку.
Чёрт, нужно хотя бы высморкаться.
Потому что – «Сынок! Никогда! Слышишь? Никогда больше не дыши ртом на морозе!» – далёкий голос отца в темноте. Пневмонии нам ещё не хватало. Марат закрывает одну ноздрю большим окоченевшим пальцем и мозг сразу пронизывают тысячу игл так, что сознание чуть не покидает тело. Небольшая передышка и таже процедура со второй ноздрёй, из которой, как и с брандспойта на снег вылетает целая тонна густой горячей жижи.
«Флюк!» одновременно с «Шмяк!» Марат этого не видит, но чувствует по звуку.
Слава богу, – нос немного дышит, но глаза по-прежнему слепы. Марат встаёт на колени и к нему в темноте вдруг приходит Малика. Точнее её голос. Да что там, от неё теперь остался только лишь голос – хрупкое эхо, ставшее единственной осязаемой реальностью, а сам образ жены теперь для него недосягаем навсегда.
«Глазами ты ничего не поймёшь, глаза – это твой самый страшный враг, любимый…»
Поверженный «буцукару-отоко» горько рыдает и дышит теплом в сложенные ладони, ведь из органов чувств у него теперь осталась только лишь кожа.