– Прости меня, дорогая, прости…
Он плачет и дышит. До тех пор, пока пальцы не начинают хоть немного его слушаться. Он скованно тянет их вперёд, пока не натыкается на своё всё ещё тёплое «искусство» на снегу.
– Ох! – он одёргивает в страхе руку, словно прикоснулся к чему-то живому. – Не бойся… не бойся меня. Я только хочу потрогать тебя. – он снова тянет свои пальцы. – Ты единственное что у меня осталось. Но как? Как в этой темноте набраться сил чтобы коснуться тебя?
Если бы это был холст Малики, то он, наверное, был бы пропитан ароматом «Лост Чери»; она пользовалась им когда нужно было изобразить запекшуюся кровь.
Но нет больше никаких запахов в этом парке. Марат оставляет своё чудо что на снегу и рыскает руками в воздухе, ищет своё дерево. Находит. Прижимается к нему изувеченным носом, в надежде почуять хотя бы свою ссанину. Но и там лишь только шершавый лёд.
Всего минуту назад он убеждал себя, что между миром света и миром тьмы нет и не может быть никакой связи. А теперь мрак поглотил его самого. И в этой новой, липкой темноте Марат осознал: теперь он тоже один из тех, с кем никто и никогда не захочет строить своё будущее. Теперь уже ему самому не нужен ни паркет, ни обои, ни канделябры. Ну что же, делать нечего, будем изучать на ощупь картину, краска на которой с каждой секундой остывает на толстой корке весеннего снега и становится всё твёрже. Он снова падает на колени и как золотоискатель рыскает по снегу в поиске своей крови.
– Вот ты где… так… так… чёрт…
Свежие тёплые капли падают поверх запекшегося чуда.
– Чудо… чудо моё… дай мне знак… может хоть ты дашь мне какой-нибудь знак, если уже все остальные меня оставили?
Как долго это длится никто не знает, но вдруг, словно к гадалке с кофейной гущей, к Марату приходит прозрение:
– Так… так… это же… ножки? ну конечно! как же иначе? Вот пяточки, вот крохотные коленки… а это у нас ручки… а вот это, конечно же головка! ну разве не прелесть? Маленький родничок тёплый и ещё пульсирует… да, я вижу тебя, малыш, да, да, я вижу… хоть я и ослеп, но я тебя вижу очень хорошо… ведь мой ангел научил меня видеть и без глаз.
Яркая вспышка.
– Ох…
Яркая вспышка сменилась заснеженным парком.
– Господи…
Тьма, казавшаяся плотным монолитом, даёт трещину, и в нее врывается первый луч света – бесцеремонный, острый как лезвие. Но свет исчезает также быстро, как и появился. Марат хватается за голову, готовый провалиться сквозь землю.
– Нет! Нет! Нет!
– С вами всё порядке? – мужской голос с того света. Нет, в той стороне – Толе би.
– Иди куда шёл, твою мать!
И он, кажется, уходит.
В стене вдруг появляется окно. Затем в это окно, медленно пробивается свет. Это солнце? Нет, – скорей луна, ведь свет не такой яркий. Прозрение приходит лаской. Так изящно, что захватывает дух.
Невероятно!
Всевышний услышал молитвы Марата и смилостивился над ним. Он отправил ему очередной знак. Сначала белизна, затем общая проекция, до боли зажмурить и широко открыть глаза. Окно свет превращается в белый Алматинский снег. А вот и сама картина, которую минуту назад он мог познать только лишь своей кожей.
Это же… человеческий эмбрион! Господи… он… он…
И гадалкой быть не нужно. То, что Марат почувствовал замерзшей кожей своих пальцев, теперь прояснилось и на его сетчатке.
– Невероятно… – Марат не верит своим глазам и ещё раз крепко зажмуривается, так что текут слёзы. – Чудо… это настоящее чудо! – парк разрывает возглас прозревшего.
Из центра невинного живота выходит толстый, пульсирующий жгут – чёрная запекшаяся магистраль, соединяющая его с внешним теплом. Малыш сладко спит в снегу, свернувшись в невесомый клубок, прислушиваясь к звукам беспощадного мегаполиса.
Ты убил его, Маратик! – голос Баке в голове. Ты убил его своими собственными руками!
– Не-ет! – голос срывается. – Заткнись! Я не убийца!
Марат вытирает снегом лицо, вскакивает на ноги и мчится через парк обратно на священную Толе би.
– Я кто угодно! Я… я… буцукари… я – джохатсу! Но я точно не убийца!
Марат хромает, но бежит.
Нужно найти цветочный магазин. Срочно! Чёрт! Ведь сегодня седьмое марта, и они все должны быть открыты. А может лучше вернуться в офис? Тот старый вонючий имбецил, наверняка уже сожрал всю клубнику, но цветы вряд ли посмел выбросить.
Нет! Не поеду я обратно: слишком далеко, слишком мало времени! Я не успею!
Марат перебегает Гагарина по диагонали и машины сигналят ему со всех сторон.
– Куда прёшь! – слышаться глухие ругательства на фоне ледяного визга покрышек. – Твою мать! Мал, щщс!