Марат выпрямляет спину, потягивается, хрустит позвонками и «вылезает наружу»:
– Занятно…
Но его хмельные мысли скачут где-то далеко за пределами подсобки. Его мысли даже за пределами этого города. Этого грязного мегаполиса, породившего десятки тысяч мальчишек, никогда не знавших больши-их траге-едий. Его отрешённые глаза скользят по комнате и останавливаются на маленьком радиаторе, под которым в луже воды стоят берцы охранника: следы зимних реагентов белесыми разводами уже проступили на потрескавшейся коже.
Господи, какая же здесь вонизма! Но… подождите-ка…
Глаза бегут дальше, к запотевшему окну, под которым, на длинном и узком раскладном столике покоятся белые розы и клубника в шоколаде. Запах этой прелести бросает ароматную спасательную шлюпку. Марат купил всё это утром по дороге на работу, не ведая, что Сабина в офисе сегодня не появится. Бедная девочка всю ночь напролёт просидела возле унитаза, сражаясь со своим желудком.
– Ты только забери это, как будешь уходить. – говорит Баке, указывая на цветы. – Иначе мне придётся их выбросить… ведь мне поспать нужно хотя бы часик… мне ведь с утра на кладбище ещё ехать…
На губах Марата вновь заиграла горькая ухмылка. Его неизменно забавляла сцена, которую он никогда не видел наяву, но часто представлял в красках: как старый увалень, кряхтя и заходясь кашлем, стягивает свои деревянные носки, а затем с помощью табуретки карабкается на свою лежанку и мучительно долго подбирает подходящую позу для сна. И какой садист решил, что кровать для охранника – излишняя роскошь?
Издевательство, ей-богу…
Ну или раскладушками хотя бы их снабжали... ведь они всё равно будут спать! Несмотря ни на что, эти сволочи, они будут нагло дрыхнуть на своём рабочем месте! И уж поверьте, на кровати, на полу, на подоконнике или на потолке, сон у таких людей как Баке – всегда отличный!
…будь моя воля, я бы у этого негодяя всё отобрал, особенно – раскладной столик.
– Зачем? – спрашивает Марат, повернув голову к собутыльнику.
– Что зачем?
– Зачем тебе на кладбище?
– А-а… ты об этом… – произносит Баке, сухо пройдясь рукой по щетине. – Жену надо поздравить. Завтра же праздник как-никак…
Затем, с великой печалью на лице, Баке задумался о своём и уставился на монитор, хоть в маленьких окошках не было видно ни одной макушки. Но переживания старика Марата совсем не трогали – у него и своих хватало. В его кармане телефон, на который ближе к полудню пришло вот такое вот сообщение:
«Я беременна. Приедешь после работы?»
Впервые эта тупица поставила знак вопроса в вопросительном предложении. А прямо под текстом – фото, подтверждающее новость: обоссанная тест-полоска, с двумя серыми чёрточками. Вот так одним сообщением женщина может перевернуть мир мужчины с ног на голову. Вот почему она не явилась на работу и не брала весь день трубку.
«За что? Господи, за что мне такое наказание?» – мысленно терзает себя Марат, глядя на Баке, который уже, кажется, совсем позабыл о своей усопшей супруге. Что сказать, меланхолия у подобных краснобаев длится не долго. Весь мир для Баке сейчас сузился до кончика ножа. Сначала – скупой, почти прозрачный слой масла поверх ржаного ломтика, а затем, словно в насмешку над этой бережливостью, – тяжёлый, неуместный для этой подсобки, толстый слой красной икры.
– Чего уставился? – озадачено спрашивает Баке, после минутного блаженства, поймав на себе взгляд Марата. – Да, я впервые в жизни ем икру и мне от этого ни капельки не стыдно! И мне совсем не стыдно ещё раз поблагодарить тебя за такой изысканный стол! Не зря же я молился богам, чтобы тебе подняли зарплату…
– Каким это ещё… богам? – спрашивает Марат.
– Твоим… – отвечает Баке, мизинцем выковыривая из зубов застрявшую икринку. – Твоим богам, Маратик.
Закинув ногу на ногу, Марат пустил по ней мелкую, злую дрожь. Вибрация помогает думать.
Боги… боги… боги… за что они на меня так обозлились? за что наказывают?
Конечно, ни мечетей ни церквей Марат не посещает, а про какие-либо молитвы и упоминать даже неловко. Но ведь раньше это не мешало ему быть… везунчиком? Что же такого случилось, что жизнь вдруг раз и вывернулась на изнанку?
Когда Баке нежно вложил в свой рот маринованный шампиньон и закрыл от удовольствия глаза, дрожь в ноге Марата прекратилась и его голову вдруг посетила мысль, от которой он аж вскочил с места.