– Конечно расскажу! – мигом оживилась девушка. Видимо, так за руку её давно, а может, и никогда никто не брал. Она чуть крепче сжала его пальцы, словно боясь, что этот контакт разорвётся, и тихонько затараторила:
– Токио – удивительное место... даже если ты его не видишь, ты… ты чувствуешь его ритм, клянусь. Ушей для этого вполне достаточно. А ещё столько запахов в этом городе, м-м… словами и не передать. Запах стерильной чистоты можешь себе представить? За день до вылета, мы с мамой стояли на станции Синдзюку – это такой муравейник, где тысячи людей текут мимо тебя, как вода. Мы просто ждали поезд. Я прижалась к маме, вдыхала запах её духов и чувствовала себя в полной безопасности.
Малика на секунду замолчала и её брови дрогнули.
– И вдруг – удар. В правое плечо. Такой силы, будто в меня на полном ходу врезался поезд. Это первое что пришло на ум. Я и охнуть не успела – у меня даже кроссовок с ноги слетел. Затем я больно ударилась головой о бетон. Тогда я поняла, что боль в темноте ощущается иначе. Ярче что ли…
Она невольно коснулась затылка и продолжила:
– Мама тогда закричала, но не отпустила моей руки. А тот человек... он не ушёл. Я слышала его совсем рядом. Он смеялся. Представляешь? Громко, открыто, захлебываясь каким-то едким, торжествующим смехом. И кричал что-то маме на японском – злобно, как… как собака. Он издевался над ней… над нами… пока его не скрутили. То ли полицейские, то ли просто люди на станции, которым было не всё равно.
Малика вздохнула и чуть наклонила голову.
– Позже нам объяснили. Это был «буцукари-отоко». Мужчина-таран. В Токио это что-то вроде социальной болезни. Мужчины, которых жизнь заездила до состояния загнанных зверей, выплескивают свой стресс таким вот диким способом. Они выбирают тех, кто слабее, кто не даст им сдачи: женщин, стариков, инвалидов, таких как я... они специально врезаются в тебя в толпе, чтобы почувствовать себя «хозяевами жизни» хотя бы на секунду, пока ты лежишь на полу. Для них это извращённый способ самоутверждения – ударить того, кто беззащитен.
Малика горько усмехнулась, и её свободная рука непроизвольно сжалась в кулак.
– Сейчас японские дети ловят их на камеры чтобы потом выложить в ТикТок, набрать миллионы просмотров, опозорить… но тогда, на том перроне, я впервые поняла: даже в самом вежливом обществе есть люди, чей внутренний ад требует, чтобы ты упал. Просто потому, что эти «буцукари-отоко» сами давно на дне. Ты… ты меня понимаешь, Маратик?
Но Маратик тогда этого не понимал. Пока.
В тот день Малика полюбила его неосознанное тепло, а Марат был без ума от её слепой осознанности. Затем он каждый день благодарил счастливую случайность, которая привела его однажды в музей имени Кастеева.
Возвращаемся к тёмной и вонючей подсобке охранника Бакытжана.
– Подлецы всегда влюбляются в порядочных людей. – горько вслух произносит Марат сквозь ладони и его глаза всё-таки становятся мокрыми. – Эх, Фёдор Михайлович... что же мне теперь делать?
А ведь семья Маликуши, действительно, – самая порядочная семья…
– Ты… ты что это там бормочешь? – спрашивает с порога, вернувшийся с маяка, Баке. – С кем это ты там разговариваешь?
Марат поднимает заплаканные глаза, опускает руки на стол, а его желудок, тем временем, плюхается на пол.
Вот он! Тот самый момент! Та самая аура! Желудок знает самую суть, он знает даже больше, чем Баке…
Чтобы подавить подступающую тошноту, Марату приходится снова встать и продолжить свою прогулку по маленькой подсобке. А охранник за всем этим с интересом наблюдает, не отрывая своего заискивающего взгляда.
– Эй, начальник, а на Маяке-то всё спокойно! – пытается шутить Баке, поправляя свои берцы возле обогревателя. Но Марату не до смеха, он всё шагает и шагает в поисках изогнутой «кошачьей спинки». Этот момент пропустить ни в коем случае нельзя. Тем более сегодня.
Баке зачем-то решает снять и носки. Кладёт их сверху, на радиатор и вся подсобка опять начинает пропитываться вонью. Тошнота становится не выносимой, но пол всё никак не выгибается.
Какого чёрта я здесь вообще делаю?! С этим старым алкашом в этой вонючей дыре?!
Ему бы сейчас лежать у ног своего ангела, целовать её чудесные ступни и просить прощения за всё всё всё. А она тихо выслушала бы, конечно, простила и успокоила своим нежным, но таким уверенным голосом. Да, это всё чертовски грустно, да, именно сознание определяет наш быт, но…
… но не пошли бы вы все лесом? господа Марксы и Энгельсы!? И причём здесь вообще быт?
Да притом, что ангелам наплевать на серые оштукатуренные стены! Им плевать и на самые дешманские оконные занавески с распродажи! Главное, соседи чтобы в окна не заглядывали! Плевать им и на старый списанный (бог знает где) ламинат! Не класть же на пол линолеум, на котором так легко поскользнуться! Разве не так?? Слепым ведь наплевать и на ремонт, и на цвет стен в доме и на отсутствие мебели; им нужно лишь немного тепла и… заботы?