Ничего больше не спросив, Батори вошел в учительскую.
Миши уже был близок к обмороку, когда решительный тон учителя привел его в чувство, и теперь он вспомнил об отце, который наверняка бы не испугался и большей опасности. Ну и пусть «предупреждение»! В нем вдруг пробудилось упрямство: раз он последний ученик, так пусть уже будет самым последним! Ему все равно, какую бы отметку ему ни поставили, он будет знать ровно столько, сколько знает теперь, а если его лишат возможности бесплатно учиться в коллегии, он поедет домой и будет копать землю…
Миши горько вздохнул: он вспомнил, как в прошлом году потерял сознание, когда работал в поле. Правда, это был не настоящий обморок — у него просто закружилась голова, кровь отхлынула от лица, и все тело покрылось испариной, но он был даже немного этому рад: по крайней мере, все увидели, что это не нарочно и что его необходимо послать в Дебрецен, в коллегию, потому что дома от него все равно не будет никакой пользы.
Преподаватель Дереш вышел из учительской, держа в пальцах сигару. Он остановился возле Миши и, чуть наклонившись к нему, приветливо сказал:
— Послушай, Нилаш…
Он взял сигарету в рот и затянулся. От его костюма и сигары исходил приятный аромат. Нилаш поднял на преподавателя глаза и старался слушать и смотреть с такой преданностью, на какую был только способен.
— Скажи-ка, согласился бы ты позаниматься с одним мальчиком?
Миши не мог ответить, все закружилось у него перед глазами, ему показалось, что он сейчас взлетит. Все его опасения рассеялись, словно туман, он стоял как вкопанный и молчал.
— Каждую среду и субботу надо будет заниматься латынью и арифметикой с этим бездельником Дороги.
— Хорошо.
— Ко мне приходила его старшая сестра: бедняги, такая хорошая семья, известная фамилия, а этот лягушонок не хочет заниматься, все время отвлекается…
— Да, хорошо.
Дереш оглянулся на дверь кабинета директора: оттуда кто-то вышел.
— Так, значит, все в порядке. Договорись с ним и иди после уроков.
— Хорошо.
— Да… платить тебе будут два форинта в месяц.
С этими словами он повернулся и пошел в учительскую.
Маленький гимназист кинулся прочь от этого страшного места, где ему пришлось пережить столько тревог. Ноги у него дрожали. Даже заняв свое место за партой, он все еще не мог прийти в себя.
В классе ждали его с нетерпением.
— Ну, что там? — спросил Гимеши.
— Господин Дереш сказал, что я должен заниматься с Дороги.
Со второй парты к ним наклонился Барта, а затем подошел Танненбаум.
— Будешь давать уроки?
— Да, господин Дереш велел.
— А сколько будут платить? — спросил Танненбаум.
— Два форинта.
— Два форинта?
— Да.
— Ну, дружище, — сказал Гимеши, — теперь ты разбогатеешь, будешь зарабатывать пять форинтов в месяц!
Танненбаум серьезно сказал:
— Два форинта в месяц — это мало.
— Каждый день? — спросил Янош Варга.
— Только два раза в неделю: в среду и в субботу.
— Тогда ничего, — сказал Варга.
Миши посмотрел на Варгу — это был тот самый чистенький мальчик из Каллошемьени, который говорил, что у них каменный дом. Он всегда что-нибудь выменивал: пуговицу на стеклянный шарик, шоколад на перо.
Танненбаум взглянул на Варгу и сказал:
— Все равно мало. Пусть даже и два раза в неделю, но главное, что он его подготовит, а что такое теперь два форинта? Ведь одна краска стоит пять крейцеров!
— Это вполне приличная плата, — возразил Варга, — я знаю одного пятиклассника — он тоже за два часа в неделю получает два форинта, а ведь он в пятом классе.
— Да, но Нилаш-то будет заниматься не два часа, а два вечера.
— Все равно он больше двух часов не сможет заниматься, — горячился Варга, — в пять он должен читать газеты, и даже если он пойдет сразу же после обеда, то только в два часа будет у Дороги, там пробудет до четырех, не больше, потому что в четыре ему уже надо уходить.
— И даже тогда получается четыре часа, — сказал Танненбаум.
— Верно! — сказал Имре Барта, самый сильный мальчик в классе. — Танненбаум прав! — И он сжал кулаки.
Тут в разговор вмешались еще человека три. А Орци, уже надев пальто, так как следующим был урок пения, который он не посещал, потому что был католик, весело произнес:
— Что касается меня, думаю, заработай я самостоятельно два форинта, то в награду от отца получил бы лошадку в сто форинтов. — И, громко рассмеявшись, он вышел.
Смех Орци был громким, но таким добродушным, что никто на него не обиделся: он ведь не виноват, что его отец так богат.