— Знаете, что изрек Старый рубака в четвертом классе?
— А ну скажи, — окружили его мальчики.
— Когда он вошел в класс, Щука рисовал что-то на доске. Старый рубака огрел его палкой и спрашивает: «Как звать тебя, паразит проклятый?» А тот: «Щука». — «То, что щука, сразу видно по пасти, а ты назови фамилию».
К ним подбежал Орци и, еще не зная причины общего веселья, принялся хохотать. Пишта, конечно, рад был угодить Орци, мальчику из аристократической семьи, и с готовностью стал повторять свой рассказ:
— Старый рубака в четвертом классе огрел Щуку по заднице — тот рисовал что-то на доске — и спрашивает, как его зовут…
— «То, что щука, видно по пасти…» — перебил его Орци, махнув рукой: слышал, мол, уже это.
— Ага, — протянул Пишта.
— Шандор Надь стенографирует все высказывания Старого рубаки и потом передает мне, когда мы с ним идем вместе до угла улицы Кошута… Скажи, Пишта, а правда, что Дереш приударяет за Магдой Маргитаи?
Пишта широко раскрыл глаза и после некоторого раздумья проговорил:
— Вроде да, похаживает он к Маргитаи.
— Конечно! — подтвердил Орци. — А в какое время?
— Сегодня же вечером отправлюсь на разведку и узнаю точно.
— Вчера Шандор Надь сказал мне, что он сам об этом догадался. Ревнует, — засмеялся Орци.
— Кто? Шандор Надь?
— Разумеется. Он Магде Маргитаи стихи посвятил и вчера на катке преподнес. Так начинаются:
Он сказал еще, что вызовет Дереша на дуэль.
— Шандор Надь?
Орци хихикал, а Миши слушал разинув рот.
Тут раздалась громкая команда:
— Ста-но-вись!
Учитель гимнастики вышел из бокового кабинета, над дверью которого красовались три большие буквы «Е», и мальчики кое-как построились в одну шеренгу.
— Равнение в ряду! Что там такое? Кто выставил вперед живот? Сми-и-ирно!
Гимназисты стояли навытяжку, как солдаты.
— Ходьба по кругу! Шагом марш! Раз-два! Раз-два!
Мальчики зашагали по длинному залу, глядя в затылок друг другу.
— Шире шаг! Раз-два! Раз-два! Раз-два! Черт побери! Бегом! Раз-два! Раз-два! Раз-два!
Когда пробежали два круга, раздалась команда:
— Стой!
И только успели остановиться, как послышалось:
— Вольно!
С такой разминки всегда начинался урок.
Миши терпеть не мог гимнастику и вообще уроки эти считал пустым времяпрепровождением.
Гимназисты подошли к невысокому «козлу», через которого надо было прыгать. Высокие, длинноногие делали это без особого труда, а недоростки, коротышки застревали обычно на спине у «козла», чувствуя на себе полный глубокого презрения взгляд учителя.
Учитель гимнастики Ишток Сюч, низенький толстяк с черными усиками, говорил отрывисто, грубо, точно фельдфебель. На его широких плечах и толстых руках сюртук чуть не лопался от натяжки. Впрочем, он никогда сам не показывал упражнений, а только отдавал команды. Со своими любимчиками, крепкими мальчуганами, занимался отдельно. В его представлении хорошим гимнастом мог стать лишь тот, кто поступил в коллегию здоровым и сильным, а прочие, тщедушные и слабые, его не интересовали. Он допускал их к снарядам, но считал, что они только портят турник и брусья. Крепкие и ловкие мальчики — дело другое! Из них он составлял отдельную группу, давал им особые упражнения, даже шутил с ними, а жалких недотеп презирал. За восемь лет учения так и не запоминал их лиц и фамилий. И шток Сюч в молодости готовился стать священником, но, как это часто бывает, женился, прежде чем получил приход, и вот уже двенадцать лет, с тех пор как старик Забрацки вышел на пенсию, учителем гимнастики вместо него был Ишток Сюч, краса и гордость Дебреценской коллегии.
Старик Забрацки, надо сказать, вел занятия и по чистописанию, и по гимнастике, поскольку для преподавания этих двух дисциплин не требовалось ни способностей, ни образования; он был человек старинного склада, ставленник прежнего епископа.