Глава 20. HORA TENEBRAE
– Песик, песик, – сгорбленная старуха, улыбаясь сухим беззубым ртом, протягивала в руке кусочек лакомства – овечьего сыра, у ее ног вилась тощая бездомная шавка, каких полно в каждом городе. – А ты ведь не песик, ты сучка. Настоящая сучья мать, вон какое у тебя вымя-то. И щенки где-то имеются, верно ведь? А ну-к пойдем… Чего глазеешь?
Она резко повернулась ко мне, словно готовясь ударить, а затем, приглядевшись получше, противно заулыбалась.
– Аааа… Силушки вдосталь, а приложить некуда, – все сгнило да струпьями поросло. Не видала такого ране, миловала матушка Марена? – бабка продолжала улыбаться. У нее не осталось ни одного зуба, и нос, словно клюв, нависал над проваленным ртом. – Сама-то целая останешься, без единой отметинки… А коли нужные наговоры знать, – то красоты только прибавишь. От них ото всех заберешь: им-то она зачем, нешто чертей в аду тешить?
Она широко повела рукой впереди себя, словно очерчивая тот круг, откуда я могу брать красоту; псица, приподнявшись на задних лапах и виляя хвостом, словно затанцевала под ее рукой. Собака, добрый простецкий зверь, который недолго помнит зло и не держит камня за пазухой, а потому ластится к этой ведьме… Думаю, кошки от нее шарахались. Или, наоборот, приходили тереться об ноги, как тюремный кот Вельзевул к плац-майору Мейеру. Старуха была страшной: да, ведьма, «водоворот», как и я, – но глубокий, сине-черный, кружащий в себе какие-то странные ошметки, – словно грозовой смерч, что прошел через пруд и набрал в себя стоялой воды вместе с тиной и затонувшими рваными сетями.
– Чего молчишь, кто болен-то? – бормотала бабка под нос, лишь временами взглядывая на меня. – Коли дочка, то плачь и назад волоки, а коли сын, – то забудь. И сына забудь, и мужа, и брата, и братова свата. Нынче-то своя кровушка дороже, а кроме дочки твоей кровушки и нет нигде… Нынче-то все за нас радуются, и упырь в гробу ворочается, и водяной под мостом под новые души крынки готовит…
Она снова зыркнула на меня – как ледяной водой обдала.
– А дочки-то две у тебя, как делить станешь, а? – прошамкала ведьма. – А уж опосля дочек ишшо и сына рожать, – того умная ведьма не сделает, нет, на что он тебе? Вот на него и скинь… Не хошь? А мужик, вижу, далече, не то бы им откупилась: и волк нажрется, и коза цела, а мужика нажить – не золота добыть, особо сейчас, когда они с войны приходят дурные, да седые, да калечные… Ладно, айда со мной, научу, как быть… Песик-песик, где твой домик?..
Старуха побрела вверх по улице, собака бежала перед нею. Я пошла следом.
Собачья нора нашлась за рынком, под старой почти вросшей в землю телегой без колеса. Псица подбежала к укрытию, – и навстречу ей вразнобой, пища и перебирая неуклюжими толстыми лапами, кинулись щенки: разномастные, голодные, семь не то восемь.
Старуха протянула руку и взяла одного из собачьих детей – черного и лохматого, перевернула кверху пузом. Это оказалась девочка, и ведьма, ласково почесав круглый животик, выщипнула с него небольшой клочок шерсти, завернула в тряпицу, убрала за пазуху, а затем посадила щенка поближе к его матери.
– Слушай, дочка, слушай… – забормотала ведьма, глядя на меня. – Возьми клок с одного из них, лучше с живота, где пух понежнее и шкурка потоньше. А ночью, как луна выйдет, открой окошко, где больная лежит, положи ей клок этот прямо на серединку лба, держи рукой и говори заговор… Вот с того бери, светлого, – она ж светлая у тебя?
Взяв другого щенка, на сей раз соломенно-желтого, она выщипнула чуть шерстки и у него и протянула мне.
– Тринадцать Иродовых дочерей, – затянула бабка нараспев, – беспоясных, пологрудых, нутряных, верховых, костяных, трясучих, зыбучих, ручных, ножных, головных, оспенных, сыпяных, кровяных, изгоняются хлыстом, адовым огнем, заговором, ведуном, ведьмой, духом, слухом, щенячьим пухом. Поди, болезнь, с нас на псарню, там тебе бытье, там твое житье, заклинаю тебя тринадцатью духами и тринадцатью бесами, и князем Вельзевулом, и матерью их Лилитою, аминь… А потом, слышь, снимаешь эту шерстку – и по ветру… Я тебе верно говорю: сестрица твоя живая будет, да при красе своей останется.
Я молчала, замерев от страха и отвращения, невесть зачем зажав в руке клок щенячьей шерстки.
– Ну чего глядишь, злое дело затеяли?! – озлилась бабка. – Ты что ж, зайцев не стреляла, курям голов не рубила?.. Э, дочка, да ты, гляжу, и людишек-то не меньше десятка на тот свет спровадила, – а псов, стало быть, жалеешь… Этим-то все одно пропадать, – ей всех восьмерых нипочем не выкормить… Страшно тебе, ишь ты, нежная какая!.. Ну беги, раз страшно, беги! Авось и успеешь… Да и я пойду потихоньку…