Я шагнула назад, раз, и еще, а потом развернулась и побежала…
***
Живая? Она жива, я успела? Да, она была жива, но на самом краешке: лица не видно из-за волдырей, волосы слиплись от пота и крови.
– Магда! Мари-Мадлен!
Она уже не слышала – или не узнавала меня…
Видит Пресветлая, когда придется выбирать меж двумя душами – я выберу ту, что для меня родная. Черная душная ночь, черный-черный заговор, клок легкого светлого пуха по ветру… Живи, Мадлен. Прости меня, песик, душа невинная. А ты, господин мой, святой мой… Ты – не смотри!
***
Дворцы и хижины, бедность и богатство, любовь и ненависть равно бессильны перед хворью, – да кто это помнит, пока самого не коснется? В этот темный час умирал под забором нищий забулдыга, умирала молодая женщина в убогой хижине, умирал богатый горожанин в пышной постели и дитя в колыбели.
В это же время одна из маленьких укромных приемных комнат дворца была освещена всего-то тремя свечами и огнем в камине, которые не столько разгоняли темноту, сколько создавали атмосферу доброго уюта, очерчивая круг теплого золотистого света вокруг двух молодых дам, сидящих у чайного столика.
– Ну и вот, ровно после этого кузен Альбрехт* сказал мне, – с насмешливой улыбкой говорила Мими, – «Да, милая Кристина, я ровно такое же политическое недоразумение, как ваш отец, – даже, пожалуй, и похлеще. Но с другой стороны, – вы не являетесь наследницей престола, как ваша мать». – Мими протянула изящную руку с изумрудным колечком на безымянном пальце и взяла из вазочки очередную конфету. – «Я хотел сказать, что наши семьи не возлагают чрезмерных надежд ни на меня, ни на вас: я тринадцатый ребенок моего отца и самый последний в очереди на престол, вы – вторая дочь и сестра четырех братьев…»
– О-ля-ля, – усмехнулась Изабелла, – если б его тогда услышала твоя мама, то мигом бы отказала ему от дома. Мало ли, что племянник, – уж она-то нашла бы способ!.. Ступайте, Грета, вы нам больше не нужны, – она жестом отослала служанку, которая с поклоном поставила на столик поднос с изысканным кофейным сервизом на две персоны. – Да-да, наши высочества в состоянии сами налить себе кофе и добавить сливок, но не желают делиться с вами государственными секретами….
– И не вздумай подслушивать! – бросила Мими вдогонку удаляющейся девице.
– Уффф, – оставшись вдвоем с невесткой, Изабелла улыбнулась и с облегчением скинула туфли, вытягивая ноги на мягкую скамеечку. – Отеки. И тошнит. С Терезиньей такого не было, из чего я делаю вывод, что там все-таки сын, – она нежно провела по выпуклому животу. – К тому же лягается он так, словно у него на ножках сапоги со шпорами.
– Но кофе-то выпьешь? – подруга сочувственно посмотрела на нее.
– Разве что с тобой за компанию. И с двойными сливками, мне полезно. Так что там с принцем Альбрехтом?
– А! – снова оживилась Мария-Кристина. – Он не учел одного: я в некотором роде ПЕРВАЯ дочь у моей матушки. В смысле – первая живая и здоровая, бедняжка Марианна** не в счет. Так что многочисленные надежды, что Ее величество возлагала на четырех старших дочерей, две из которых умерли и одна – едва не умерла, как-то сами собой перенеслись на одну меня. «Принцесса принадлежит не себе, а государству», – это чуть ли не первое, что я усвоила в детстве: примерно в промежутке между «прудить в штанишки ай-яй-яй», и «чавкать за столом неприлично для дамы». Я не утрирую, дорогая: держу пари, у тебя, милая инфанта, было то же самое. Думаю, маман спит и видит меня супругой, скажем, Бенедикта Савойского. Или даже твоего вдового дядюшки Карла Третьего, хоть ему уже к пятидесяти. Не всем, знаешь ли, так везет, что судьба подносит им чуть не на блюдечке молодого, симпатичного и безумно влюбленного кронпринца, да, милочка?
Мими бросила на подругу насмешливо-испытующий взгляд, Изабелла кротко улыбнулась и залилась ярким румянцем.
– Любишь его? – ласково спросила Мими, отставив насмешливый тон.
Изабелла молча кивнула, продолжая мечтательно улыбаться.