– А меня? – Мими подошла к невестке и опустилась на колени у ее кресла.
– И тебя, – прошептала Изабелла, нежно пожимая протянутую руку. – В моем сердце две стрелы, и ты, моя любимая подруга, выстрелила первой. Если бы не ты и не твои письма, что я получала каждый вечер, я бы так и не перестала плакать после смерти мамы, которая даже не увидела моей свадьбы. Не смогла бы влюбиться в твоего брата так же, как он в меня… Ты вывела меня из царства мертвых, мой Орфей***.
– Если бы не твоя игра на скрипке по вечерам, моя Эвридика, – глядя ей в глаза, ответила Мими, – не твои стихи, что были ответами на мои письма и молитвы… Я бы вовсе не верила в любовь. Вышла бы замуж за кого прикажет матушка и стала королевой или герцогиней. Настоящей правительницей – гордой и бессердечной. Альбрехт со своими мечтами и чувствами шел бы мимо… Может, потом нашел бы, с кем утешиться. Ты… ты спасла мое сердце, дружочек.
– И погубила в тебе великую королеву?
– Бог с ней, с королевой...
– Что-то мне нездоровится, Мими, – Изабелла прикоснулась пальцами ко лбу. – Пожалуй, я попрошу Грету проводить меня в покои. Возможно, даже не выйду и к ужину. Ты ведь напишешь мне сегодня вечером, правда?
– Да, мой маленький ангел. Иди и ни о чем не волнуйся: я всегда с тобой. До завтра.
Подруги не увиделись ни завтра, ни послезавтра, никогда: уже на следующее утро придворный врач диагностировал у занемогшей Изабеллы первые признаки оспы. Еще через неделю она скончалась, произведя на свет шестимесячного ребенка – девочку, которая умерла спустя сутки, успев получить при крещении имя Мария-Кристина.
Любящий супруг Изабеллы, наследник престола эрцгерцог Иосиф, не отходил от постели жены ни на минуту, – он заболел и сам, но остался жив. Прочие члены императорского семейства были изолированы в другой части дворцового комплекса по приказу Ее величества. Разумеется, эрцгерцогиня Мария-Кристина, прозванная в семье Мими, находилась под особо строгим надзором, поскольку постоянно порывалась сбежать, чтобы ухаживать за больной. Увы, царство мертвых больше не распахнуло свои двери для Эвридики, но романтические письма, которыми живущие в одном дворце подруги обменивались почти каждый вечер, пережили их обеих.
***
Поветрие собирало урожай, где могло, и колосок, срезанный на пустыре, был не менее ценен, чем тот, что зрел на тучной ниве, и если оно отступалось от одной жертвы, то неизменно получало другую…
– Мадлен! – я с криком вскочила с кресла, в котором задремала.
Тишину комнатушки нарушало лишь мерное и спокойное дыхание больной. Я склонилась над кроватью. Несмотря на гнойную сыпь на лице и теле, спутанные волосы и осунувшиеся скулы, ей было определенно легче.
Расправляя на ходу затекшие плечи, я побрела в свою комнату, где без сил рухнула на лежанку и сразу заснула.
***
Мне снилась гроза, уходящая прочь: раскаты грома, затихающие вдали, понемногу успокаивающийся дождь.
– Гром-гром, забери мой грех, – зашептала я, как бывало в детстве. – Загони его в землю, вбей в могилу. Я убивала…
Гром пророкотал вдали. Прощена?
– Я крала. Лгала. Предавала. Творила черное колдовство… Я…
Нет, нет, и не проси, батюшка гром, я не достойна больше выговорить его имя, – я и думать-то о нем недостойна!
Он высок и светел, он смотрит на меня сверху вниз, а в руках его плащ, что я скинула с плеч. Его плащ – тот, что помнил письма на кладбище и звезды над перевалом…
Я уйду. Во мне зло, я больше не смогу к тебе подойти, не скажу тебе ни единого слова.
– Согрелась? Дорогу найдешь? Ну, беги… Беги, ведьмочка.
Я бегу вниз, по длинной пологой тропинке, опоясывающей широкое тело холма, и мокрый папоротник, который никогда больше не зацветет, хлещет по босым ногам... Коряга, словно живая, бросилась под ноги, отчаянно оскалилась мордой жестоко обманутой песьей матери, я сбилась с шага и упала на колени… Подняла глаза, увидев мелькнувший рядом рыжий сполох. Циннабар, старый и умный, с седой мордой и все понимающими янтарными глазами стоял в шаге от тропы и смотрел на меня. Вздохнув совершенно по-человечьи, он развернулся и медленно, по-стариковски потрусил вверх по склону – туда, где ждал его хозяин.