– Прости меня! – крикнула я ему вслед. – Прости, я не знала, как быть иначе!
Одинокий громкий выстрел, отразившийся эхом от скал, перекрыл мой крик.
– Это пес упыря, господин барон, – сказал, выходя из-за скального выступа, совершенно седой дядька Ганс. – Кажется, я все же его подстрелил…
– Отец! Подождите меня… - кричит, вырываясь из чьих-то рук, светловолосая девушка.
Старик-барон не слышит: глаза охотника, который никогда и ничего не боялся, темны от ужаса, перед взором его клубится туман той белой равнины. «Exsurgat Deus et dissipentur inimici ejus: et fugiant qui oderunt eum a facie ejus, – беззвучно шепчут его губы. – Да восстанет Бог, и расточатся враги его, и да бегут от лица его ненавидящие…». Барон поводит из стороны в сторону стволом взведенного ружья, а потом, словно завороженный, делает шаг назад, к крутому обрыву и исчезает из виду.
– Фридрих фон Рудольштадт мертв, Мадлен, – говорит человек в маске. – Тебе незачем его искать…
Старуха-ведьма стоит рядом с дубом и улыбается гнилым ртом. Кивает мне.
– Спасла сиротинушку, спасла да покаялась? Ну а теперь беги, раз страшно! Быстрее, быстрее! Может, успеешь еще…
Я снова побежала… Упала, запнувшись на ровном месте, покатилась по склону и очнулась на своей койке.
***
– Песик бродит у ворот, Песик мальчика зовет… – тонкий неокрепший голосок выводил немудрящую песенку в полной темноте комнатушки.
Я села, нащупала на столе огниво и зажгла свечку, дрожащий огонек живо разогнал тени по углам. Нет, моя старшая дочка и не думала развлекаться. Она не открывала глаз и, кажется, даже не просыпалась: просто лежала рядом со мной на спине с закрытыми глазами и запрокинутым кверху лицом – и напевала:
– На дворе давно весна, Глянь, как травка зелена…
Это было похоже на колыбельную – но колыбельной не было!
Боженка сопела, свернувшись калачиком, вплотную к стене: она ничего не слышала, а вот Магда...
– Магдичка! – я потрогала ее холодный лоб, похлопала по щеке. Она и не думала просыпаться. – Эй!
Я слегка встряхнула дочку за плечи, и только тогда она приоткрыла глаза. Мутные, ничего не выражающие, глядящие куда-то мимо меня. Потом снова открыла рот:
– Он зовет тебя играть, Ты не слушай злую мать…
Нет, это вовсе не было колыбельной…
– Магда! О Господи…
Я схватила ее на руки, подбежала к стоящему в углу ведру с водой, обмакнула в ковшик подол рубахи и обтерла ее личико, зашептала.
– Страхи ночные-полночные, прочь подите из головы, рук, из очей, из плечей, спины и живота, жил да прожилок, от дурного часа, от черного глаза…
– Песик бродит у ворот…
– Прочь поди от нее, рожденной, не ученой, крещеной да причащенной: не я тебя выгоняю, а мать Пресветлая!..
Магдичка повернула голову, посмотрела на меня умными понимающими глазками и тихо пропела последнюю строчку. Строчку не колыбельной – заговора.
– Мальчик к песику идет…
В тот же миг в люльке истошным криком зашелся маленький Адам. Когда я, опустив дочь на лежанку, подбежала к нему, то увидела покрытый испариной лоб, крепко зажмуренные глаза – и пухлые младенческие щечки, сплошь усыпанные кровавыми лопающимися пузырями.
***
Карел вернулся через месяц: постучался в дверь, широко и радостно улыбнулся, когда я с Боженкой на руках вышла ему навстречу. Магдичка с радостным визгом обняла ноги отца.
– Еле нашел вас, – говорил Карел. – Думал: то ли ты здесь, то ли ты в деревне, и написать нельзя, – и вести не доходят… Да, все хорошо. Потом, потом расскажу, как и что. Здравствуй, родная.
Он взял на руки и расцеловал обеих дочек, потом поставил на ноги Магдичку и передал малую Катрин. Схватил меня в объятия, поднял в воздух, закружил, а поставив на землю, прижал к себе – крепко-накрепко, так, что со стороны это, наверно, выглядело малость неприлично. Я в который раз восхитилась силой моего мужа, его надежными объятиями… Да, как ни крути, но мне его не хватало.
– Соскучился, – прошептал Карел мне на ухо. – Господи, как же я по тебе стосковался. Милая, радость моя… И доченьки мои… А сын? Где же наш сын, Кветушка?
Я молчала. Карел замолчал тоже: видимо, о чем-то догадываясь, его хватка ослабла. Наконец, он выпустил меня из рук и отстранился, взгляд зеленых глаз просто вынимал из меня душу. Что ж я могла поделать?