Проваливаясь в мутный тяжелый сон, я понимала: синяки, покалеченная шея – все ерунда, шкура и впрямь не кафтан, но некому вернуть моего сына, нашу потерянную жизнь и мир в наши души. «С этим поветрием на нас идет тьма, – говорила Мадлен, садясь в кровати, и красные оспенные пятна проступали на ее лице. – Живая, разумная тьма, и вот она берется за меня, смеясь мне в лицо. Она разрушит нас и осиротит»…
Что ж, она уже начала...
***
Когда я очнулась повторно, было совсем темно, рядом не было ни Мадлен, ни моих дочек. Шея болела чуть меньше, – приживник знал свое дело, штопая порванные жилочки, выломанные хрящики и трещины в кости на ту пору, пока я спала. Надо думать, и синяки на шее чуть побледнели, – вряд ли там нынче, как говорила Мадлен, черным-черно. Да и на душе… По сравнению с первым моим пробуждением накануне на душе было гораздо легче.
Да, мне все еще было плохо и больно, да, моего сыночка было не вернуть, и Карла не вернуть тоже, но… «Я свободна, – говорило мое сердце. – Свободна, на мне нет ни долгов, ни обязательств. Я не бросала Карла, не предавала, я берегла его до последнего, – он сам поставил себя вне человечьих и Божьих законов, и я не должна и не буду больше ждать его и жалеть». Только теперь я понимала, что за груз упал с моих плеч.
Нет, я не любила своего мужа. Жалела, понимала, прощала его глупую ревность, старалась быть к нему доброй, – но не любила ни минуты. Я оставалась с ним все эти годы, все больше привязываясь и прикипая к нему сердцем – как прикипают к любому родному человеку. Болтала, смеялась, вела хозяйство, спала с ним, рожала ему детей, пытаясь убедить себя, что все правильно, что я спасаю его и себя, что наш брак угоден Богу… Все закончилось так, как и ожидалось: его беды были моими, но когда горе постучало мне в сердце, – Карел не разделил его со мной: я снова, как и тогда, вышла виноватой, но на этот раз все было гораздо серьезнее, и вот… Не надо больше себя ни в чем убеждать, – нет у меня больше мужа: был да сплыл, и теперь я могу сколь угодно думать о том, о ком всегда хотела думать и помнить.
Любимый, мой самый любимый, желанный и незабвенный, ты видишь: я не пыталась тебя присвоить, не разрушала твое счастье – и напрочь забыла о том, что для меня самой может быть счастье иное, чем стать последней пристанью для бедного Карла. Это была не моя жизнь, не моя судьба: домик, сложенный из обломков, – стоит ли удивляться тому, что первая же сильная буря разрушила его? Да, я грешна, свет мой, я виновна в убийствах, лжи, черном колдовстве. Не только сейчас: все началось гораздо раньше – еще тогда, когда я накинула незримый хомут на шею этому судье, на которого указала Мадлен… Я ведьма, стихийная, во мне зло и хаос, и я умею использовать их для общего блага и для спасения близких. Я не сделаю к тебе ни единого шага, зло и хаос не коснутся твоих крыльев, мой светлый ангел, и пусть мои мечты будут только пустыми мечтами, – я хотя бы не буду запрещать себе их. Мы спасем тебя, мы не позволим тебе сгинуть, и я увижу тебя снова.
Я смотрела в темноту, – и она отгораживала меня от всего остального мира, и ничего не было вокруг, ничего и никого. Был ты, мой свет среди тьмы, была я – лишь для тебя сотворенная и твоя навеки, был мой путь рядом с тобой или по твоим следам. Я закрыла глаза и просто пошла к этому свету…
***
– А я сказал: пей! – проревел здоровенный солдат. – Давай-давай, до дна! Вооот и добро… А ну-к и я с тобой… Как это ничего не осталось, кто вылакать успел?.. Эй ты, как тебя! Тащи еще пива жбан… Водки? Ну давай и водки тоже.