В кабаке было шумно, дымно, людно, пахло едой, потом, онучами, пивом… Бедностью, легкими деньгами, пороком, мошенничеством, драками, разочарованием, слезами чьих-то жен. «Гнездо греха, – с запоздалым раскаянием думал кожевник. – А ведь нынче пост… Что я тут делаю? А он что? Господи, Ганка убьет меня…»
– Карел, может того, хватит уже? – Гавлик похлопал случайного приятеля по плечу. Тот, казалось, и не заметил: плечо у этого великана было тверже чугуна, а шкура, наверняка, толще подметки. – Поди уже до дому, повинись жене. Гроши ей отдай, пока не пропил все… Да ничего с ней не будет, не погонит она тебя, – куда ей деваться-то, бабе?
– Ты ниче не понимаешь… Ни-че-го ровным счетом, – здоровяк скорбно опустил лохматую рыжую голову (шляпу и уставной белый парик он уже не то пропил, не то потерял, не то подарил кому, – разве ж он помнил?) и уперся лбом в плечо кожевника: того аж качнуло. – Мужик, что на женщину руку поднял, – вовсе не человек и жить не должон, а я... Я ж ее чуть насмерть не пришиб! Насмерть, ты понимаешь?! Ее, пташечку мою…
– Ну что ж, братец, ну бывает, – успокаивающе произнес Гавлик. – Кто из нас ни разу за всю жизнь женку кулаком не учил? Да никто! Хоть разок – а с каждым случалося. И ничего, ни одна пташечка через то от мужа не улетела, – если тот не изверг совсем.
– Нееет, ты щас чушь говоришь, – Карел, покачиваясь, поднял указательный палец и погрозил им приятелю. - Это потому что ты не знаешь, что она за птица! Не курица навроде этих, – он кивнул в сторону снующих с посудой служанок, – и не горлинка, что к ветке жмется… Она у меня – орлица, во как! Гордая, как незнамо кто, коли чего не по ней, – взлетит и не удержишь, бывало уже. А теперь – все, не бывать! Сделано дело, возврата нету! – он двинул по столу кулаком, отчего пустая посуда разом подпрыгнула. – А кабы ты знал, откель она такая взялась и что умеет…
Договорить солдат не успел: к столу, еле удерживая в руках жбан пива, большую бутылку водки и тарелку с какой-то снедью, приблизился молодой парень, пройдошистой рожей весьма напоминавший старого трактирщика, что заправлял этой харчевней.
– Вот молодец, – здоровяк хлопнул парня по плечу, отчего тот чуть не уронил свою ношу на пол: Гавлик успел пинком подтолкнуть стол, а потому выскользнувшая бутылка со стуком опустилась дном на столешницу и все-таки не разбилась. – Давай, братец, пьем дальше. Хороший ты парень, а значит – ты меня и на тот свет снарядишь, и добром помянешь. Я третий день пью, а потом буду еще четыре – аккурат до Иоанна, до святого дня. А на Иоанна – я сдохну…
– Эй, сударь, а деньги? – парень протянул ладонь к пьяному великану, тот привычно полез в карман.
– Христа побойся, ирод, – оттолкнув руку трактирщикова сына, прошипел Гавлик. – Он же тебе в самом начале чуть не пригоршню монет отсыпал! Да на эти деньги тут не то что до утра – до следующего вечера и харчеваться можно, и пить сколь душе угодно!
Паренек без тени смущения пожал плечами и был таков.
– Давайте сюда, мужики, – Карел широко махнул рукой, подзывая столпившихся поодаль бедных мастеровых и откровенных оборванцев. – Каждому по кружке. Чтоб потом каждый в молитве помянул усопшего раба божьего Карла… И сына его, усопшего младенца Адама. И дочь его покойную, Марию. И Божену, жену его покойную…
Человек шесть, охотно внявшие приглашению Карла, окружили их стол, наливая себе пиво из жбана, грозившегося опустеть даже быстрее предыдущего. Карел с третьей попытки выдернул затычку из горлышка и щедро отплеснул себе водки из бутыли. Перекрестился, тяжело вздохнул и выпил залпом, а лицо у него при этом было такое, что у Гавлика защемило сердце.
– За твоих покойных, солдат, – один из приглашенных, одетый чуть опрятнее прочих, – поднял кружку. – Жену и деток. Помяни их, господи, во царствии твоем!
Горожанин осушил кружку и жалостливо посмотрел на пьяного Карла, по лицу которого катились слезы.
– Так ты ж говоришь: не убил? – Гавлик наклонился к приятелю.
– Нееет, не убил, – великан качал лохматой головой из стороны в сторону. – Божену – ту убили. Не я – они. Первую мою. Когда меня прусские вербовщики забирали. И дочку, Марийку, тоже убили. А эту, вторую, я чуть сам не пристукнул… Потому как она сына нашего не сберегла и из села к тюрьме поближе подалась! Полюбовник у ней тут сидит, только не вор, – выше бери, – солдат сжал кулаки, и печаль на его лице на миг сменилась злым оскалом, затем он тяжело вздохнул и снова закрыл лицо ладонями. – Ох ты, Господи, а нынче думаю: пусть даже и полюбовник… Как я мог, что ж я за зверь-то?