– Расскажешь? – так же сочувственно произнес горожанин. – А я послушаю. Ей-ей, легче станет. Авось и помирать раздумаешь, в святой-то день…
Горожанин был подозрительным, – но что Гавлик мог поделать? Пьяному Карлу было, похоже, уже море по колено…
***
Снились застенки, холодные плиты пола, решетка на окне. Сплошная полоса из свинцовых листков, окружающая камеру, – давящая тяжесть, словно толща воды на груди утопленника, тяжесть, тяжесть: беда, разлука, утрата… Вина – сотни пудов вины: выматывающей душу, навеки пригибающей к земле, не дающей вздохнуть, не позволяющей взглянуть в небо.
– Господи, мой сыночек, мальчик мой бедный, – если б я знала, что во сне можно рыдать так же, как наяву: долго, громко, с причитаниями, пытаясь вымыть боль из души горячими потоками слез… Прислонившись мокрым лицом к груди самого дорогого мне человека. – Знаю, не всем детям жить суждено, редко какая баба ни одного не похоронит, а все ж… Я виновата, я одна, – и не смейте возражать! Если б я не затеяла черного колдовства, не призывала бы те силы, – мой сынок был бы жив. И Карел бы меня тогда не тронул!.. Мать Пресветлая, вот зачем я за него вышла?! Зачем? Чтоб мучить себя и его?!
– Нет, милая, – мой граф обнимал мои плечи, гладил меня по голове, шептал мне слова утешения. Во сне может быть все, сон – не явь: обними меня, утешь меня, будь опорой моей слабости… Спаси меня от меня самой! – Нет-нет, твоей вины нет ни в чем. Ты всегда такая – пытаешься помочь всем и сразу, рвешь жилы и казнишь себя за любую беду, даже если по-другому было невозможно. Ты не всесильна, моя вершительница; болезнь пришла в твой дом не по твоей вине. Мор идет по земле, собирая жатву, – немудрено, что маленький ребенок, лишенный колдовской силы, стал самой легкой его добычей. Мадлен жива благодаря тебе. И Карел… Ты прекрасно знаешь, что спасла ему жизнь. Он непременно погиб бы на войне, вполне героически и в самом начале: слишком уж большую он чувствовал за собой вину, что не убил тогда прусского короля…
– А теперь его, может и в живых нет! – я вскинула голову, посмотрела в его глаза, полные ласки и сочувствия. – Порешил себя от отчаяния…
– Карел жив, и я даже знаю где он, – мой любимый, как всегда, жалел меня и, как всегда, говорил мне правду. – Разумеется, отчаяние его велико, – как и его раскаяние. Быть может, даже слишком велико, чтобы он мог это выдержать. Он страшится встречи с тобой, со мной... Надо сказать, в последнем он прав.
Дай мне сил, Господи… Нежность в его полночных глазах, его голос, что словно гладит меня… В котором при упоминании Карла проскакивает легко уловимая тень гнева.
– Зря он страшится: я не хочу его больше видеть! – я вытерла слезы сжатым кулаком. – Нипочем к нему не вернусь: все, нет у меня сил… Что же, разок спасла, – теперь до конца жизни береги? Чего ж тогда он меня не берег?.. Все, хватит, отмучилась, скинула груз с плеч. Пусть дальше сам.
– Пусть, – согласился мой господин, проведя рукой по моим волосам, прислоняя мою голову к своему плечу. – Мой брат понимает, что зашел слишком далеко, что на сей раз ему не будет прощения. И все же, Кветушка, он навеки будет благодарен судьбе за то, что ты была в его жизни. Что ему выпало быть с тобой, любить тебя. Несмотря на содеянное, – он и сейчас тебя очень любит, как бы ужасно это ни звучало.
Его объятия, плечо, прижатое к моей щеке, – твердое и горячее, пусть годы тюрьмы добавили ему худобы, бестелесности, проступающих костей… Свет мой, друг мой, милый мой, мое спасение и опора – даже сейчас, когда ты в беде, в тысячу раз более надежная, чем могучие плечи моего великана-мужа, что чуть было не стал мне палачом.
– Да чтоб моих врагов так любили! – слезы снова подступили к глазам: они ведь и были совсем неподалеку. – Вы бы так никогда не сделали, что бы ни случилось. Вы и сейчас… Господи, вот век бы с вами говорила, ни на минуту не расставалась... О матерь Божья, я не могу так больше, видит Бог – не могу, нет больше сил, я слабая. Люблю вас, до смерти люблю. Умоляю, не оставляйте меня. Заберите себе!
Я смотрела снизу вверх горящими глазами – глупая зареванная баба, достаточно слабая и безумная для того, чтобы разрушить то, что осталось от моей жизни. Готовая сжечь все в одном-единственном огне, что был свят для меня, но мог разрушать и разлучать не хуже обычного. Не спасение, не опора его чести – никому больше не опора.