– Милая, – тихо произнес он. Нежность и жалость в его глазах, жалость и нежность – тихий и ровный свет звезд, гладь ночного озера, которая отразит мой костер на берегу, но не дрогнет от упавшей на нее искры. – Бедная моя. Не говори того, о чем потом будешь жалеть. Когда ты спросишь, я скажу, что не слышал тебя. Что не запомнил этого сна…
Его огонь не был мне ответом, нет. Он таился где-то глубоко-глубоко – яркий, светлый, сошедший прямиком с неба. Предназначенный не мне, сберегаемый для другой.
– Но вы слышали, – прошептала я. – И запомнили…
Я приподнялась на цыпочки и поцеловала куда дотянулась: сначала в подбородок, потом еще раз – в самую серединку губ.
Он не ответил, нет, это нельзя назвать ответом. Просто его руки на моих плечах сжались чуть сильнее. Просто что-то едва заметно изменилось в его взгляде: не только жалость, не только нежность... Совсем немного огня, – что же, ведьма, подлей в огонь масла, сделай так, чтобы пламя взметнулось к небу! Ваша жизнь станет коротким безумным пожаром, в котором выгорит все: то, что было с вами с самого начала, и то, что вы создавали и строили. Выгорит вместе с людьми, которые верили вам, которых вы спасали и берегли… Уймись, ведьма, о чем ты: мир рушится, у тебя умер сын, – и это твоя вина.
Я снова плакала, он молча гладил меня по голове, унимая мои слезы, – и бушующее во мне пламя становилось чистым звездным светом, не переставая при этом быть пламенем…
***
– Может и расскажу. Потом.
Горожанин сочувственно покивал и сел поближе.
Карел щедрой рукой плеснул водки в свою кружку и осушил залпом. Потом проворно выдернул бутылку из-под руки потянувшегося к ней мастерового, снова налил себе, снова выпил, переставил бутылку к себе поближе. Для пьяного он соображал на редкость хорошо.
«И куда в него столько лезет, – думал его случайный приятель кожевник Гавлик. – За вечер чуть не ведро выдул: другой упал бы уже, а этому хоть бы хны. Конечно, видно, что парень изрядно пьян, да и вообще не в себе: то кается, то ругается, забывает считать деньги и грозится сдохнуть. Говорит, что пьет третий день, – и, судя по его красным воспаленным глазам, все это время он не спал… Нет, само собой, дай Бог ему сил, но так переживать из-за какой-то бабы? Что там за краса-то такая? Да ладно, какая б ни была, – а парня жаль…»
– Ты это самое, Карел, – сказал он вслух, и язык его уже изрядно заплетался. – Говорю, заканчивай уже. Пока можно. А то ж потом не остановишься: все, что с заработка принес, в кабаках и спустишь. Вот тогда она тебя точно в дом не впустит, если гордая такая… Моя вот не гордая, а все ж когда я разок до нитки пропился – тоже не пустила… Пойдем, я тебя до дому провожу: нехай твоя на меня и орет, мне это – тьфу! А если ты опять на нее с кулаками полезешь, – я ж тебя держать стану, клянусь тебе. Потому как я тебя, братец, во как уважаю. Ну давай, подымайся потихоньку…
Он попытался, привстав, потянуть Карла за собой, – проще, наверно, было сдвинуть скалу. Карел снова налил себе из бутылки, плеснул и в кружку Гавлику, а когда тот помотал было головой, – грозно сдвинул брови и сменил гнев на милость лишь тогда, когда приятель послушно проглотил водку (надо сказать – весьма паршивую), окончательно и безнадежно пьянея. Следующая порция пойла отправилась снова в кружку Карла, а еще одна – благодарно кивнувшему горожанину.
– А вот и зря ты, парень, так по ней убиваешься, – в отличие от кожевника, подозрительный горожанин не боялся разбередить горе великана, сказав это вслух. – Что по сыну умершему – то понятно, имеешь право с нее спрашивать, ты отец. А она – баба, ей и ответ держать. Бабы – они и есть бабы, что вон эти курвы, – он кивнул на трактирных служанок, – что кто угодно. Так что я вовсе и не удивляюсь, что как муж за порог, – так она к другому лапы намылила… В тюрьме – да не вор, говоришь? А кто тогда?
– Политический… – выдохнул Карел, и его снова качнуло. – Дворянин. Барин ее.
– Вооон оно как, – протянул горожанин. – Что ж, сочувствую… Эй вы, девки, несите вина самолучшего, не могу уже водку глушить!.. Политический – это совсем плохо. Это ж можно так повернуть, что она с ним заодно была. За что ж его взяли-то, за какие дела?
"Шпик, – подумал Гавлик. – Доносчик за мелкую денежку, крыса, чтоб его. Вынюхивает подозрительных, выводит на разговоры". Он толкнул приятеля в плечо, пытаясь привлечь его внимание, – тот и не заметил.