— Мне ничего об этом не известно, Ваше величество, — фон Дитрихштейн поклонился.
— То-то и оно, — покачала головой Мария-Терезия. — Мне не известно, вам не известно… Сдается мне, кое-кто водит за нос и меня, и вас. Ну, либо это вы пытаетесь водить за нос меня… Следующий суд будет закрытым, хватит с нас этого цирка. Пока что вашему подопечному вменяют в вину мошенничество и «иного рода преступления против церкви», к разряду которых относятся занятия черной магией, но как знать, что выяснится дальше? Я уже ничему не удивлюсь. Подумайте об этом, князь, а сейчас — прощайте!
Императрица, даже не протянув ему руки для поцелуя, вместе со свитой удалилась по коридору, князь и его телохранитель остались в пустой зале. Впрочем, не совсем пустой: один из государственных чиновников, сопровождающих императрицу, замешкался и ненадолго оказался лицом к лицу с князем. Его светлость прекрасно помнил его, хотя и давно не видел: это был барон Иоганн Кристоф фон Бартенштейн — почти ровесник князя, человек, состарившийся на государственной службе, когда-то канцлер Карла Шестого, совсем недавно — воспитатель старшего сына императрицы эрцгерцога Иосифа, а сейчас — лицо без конкретной должности, но, как говорится, сохраняющее влияние благодаря былым заслугам.
— Уж не знаю, как вы планируете улаживать эти дела, дорогой князь, — начал приближенный императрицы. — Обвинение в чернокнижии в строго католической стране, где даже протестантское вероисповедание было официально признано совсем недавно и с огромным скрипом… Тем более, если делом интересуется Ее величество — не то, чтобы взяла под личный контроль, но следит довольно пристально. Наша монархиня — великодушная женщина, но очень, очень строго блюдет заветы святой церкви, а потому обвинение в занятии магией и сатанизме именно в Империи является тяжелым преступлением. К тому же столь громких дел по такому обвинению, насколько я знаю, не было уже лет сто, — все, с чем мы сталкивались до этого, было отнесено к деревенским суевериям. Ну, либо передано не упраздненным до сих пор церковным судам, — а уж как они разбираются с еретиками — это их дело… Насколько я знаю, пока никого не сожгли, но в монастырских тюрьмах содержат строго и всегда пожизненно. Увы, но ваш подопечный — насколько мне доложили, даже приемный сын, верно? — ухитрился собрать все, что только можно. Мошенничество, магия, попытка присвоения чужого наследства, причастность к работе тайных обществ, — то есть, вероятно, участие в заговорах. Пребывание под личиной чародея в различных государствах, в том числе нашего основного противника — Пруссии. Вы, надеюсь, понимаете, что чернокнижие в его случае — относительно мягкая статья, на которой настояла именно Ее величество?
Князь молча кивнул. В глазах его собеседника стыло сочувствие.
— Тем не менее, прецедентов давно не было, — продолжил фон Бартенштейн, — а потому законники расстараются насколько смогут, а значит, — наказание имеет шанс выйти максимально строгим. Вы ведь в курсе, Ваша светлость, что в уголовном кодексе Империи до сих пор содержатся такие анахронизмы, как закон о применении пыток, да еще и с подробными инструкциями по их проведению? Не упразднили по той причине, что просто руки не дошли, — было полно других проблем. Я почти уверен, что обвинение зацепится за него, — и пытки будут применены. Орудия прекрасно сохранились и простаивают долгие годы — как раз в пражской тюрьме, кто-то явно сочтет это знаком, — специалисты тоже отыщутся. Мне жаль, но даже вы с вашим влиянием вряд ли сможете как-то смягчить суровость наказания, а под пытками, как вы знаете, люди начинают говорить. Выдавать свои и чужие тайны, возводить напраслину на себя, врагов и друзей — лишь бы прекратить боль. Вряд ли ваш приемный сын привык к тяжким телесным страданиям, — он, насколько я знаю, даже в армии не служил. Ну-ну, Ваша светлость, не стоит так волноваться. Я говорю про самые худшие расклады, но, возможно, вам удастся решить все большими финансовыми вливаниями. Или найти какие-то зацепки в уголовном кодексе…