– Ах вооон оно что, – насмешливо протянул командир патруля. – Это, конечно, меняет дело… Руки вперед, ты, пьянь! Уж суд разберется, за что ты его прибил. А с женой твоей, сучкой гулящей, я уверен, найдется кому разобраться, пока ты в тюрьме…
Смирный вид Карла и нацеленное в него оружие подчиненных, надо думать, внушило унтеру ложную уверенность в своих силах – и совершенно зря, потому что в следующий миг в дымину пьяный великан превратился просто в Божью молнию. Он вскочил с места, его руки перехватили запястья командира и рванули на себя и в сторону, а нога в огромном башмаке одним движением подсекла его ноги. Описав в воздухе короткую дугу на большой скорости, стражник упал на стол, с противным треском приложившись о его угол затылком и шеей, разок дернулся и скатился на пол. Все произошло настолько быстро, что один из солдат вовсе не успел выстрелить, а пуля второго прошла мимо, хоть и стрелял он почти в упор.
Хмуро глянув на дело рук своих, Карел грузно опустился на лавку и снова протянул солдатам руки: вяжите, мол. Командир патруля остался лежать на полу, его странно повернутая голова и быстро стекленеющие открытые глаза говорили сами за себя.
***
В эти дни слишком многие осознали, что смертны. Память о неминуемой кончине – добродетель, которая забывается слишком быстро…
Высокий худой мужчина замер у двери своей камеры, из последних сил сдерживаясь, чтобы не взвыть раненым волком, не схватиться руками за виски…
Там, вдали… «Язву заговора выжигают каленым железом! – с пафосом фанатика говорил судья, делая знак палачу и его подручным. – Те, ко взят по подозрению в заговоре, будут мечены клеймом, пороты кнутом и приговорены к пожизненной каторге. Пожизненной, слышали, господа тайная сила? А жизни там, дай Бог, года два-три, ха-ха». Вереница закованных людей, нанизанных на просмоленный канат, шла по какой-то улице, а зеваки глазели вслед... Еще дальше… «Огонь!» – повинуясь команде, отряд стрелков синхронно шагнул на галерею, окружающую зал поверху, и залп слился в единый гром. Нынче гром разразил их – двадцать бунтовщиков, уверенных в своей силе, удаче и ценности – а потому не успевших предпринять ничего. Залп пережил лишь один – человек с изуродованной половиной лица, которому пуля вошла в целый глаз: он держался только на злости…
Там, вдали, он видел смерть, здесь же смотрел в глаза той, что была его жизнью, - пытаясь не выдать себя, не открыть ей той бездны, что была в нем. Не поселить в ней страх.
«Разобщение? Потеря единства? Возможно, в какой-то мере это касается и нас: мое сердце рвется на части, когда я вспоминаю наших детей, сердце Альберта – когда он думает о неизбежной гибели дела его жизни».
Стройная черноволосая женщина, которая совсем недавно была прославленной актрисой, а теперь сделалась одной из заключенных тюрьмы святого Венцеслава, с тревогой смотрела в глаза загадочного «пражского самозванца» – авантюриста, чернокнижника, шпиона, человека, на свободу и даже жизнь которого с недавних пор никто не поставил бы и ломаного гроша. В глаза своего дорого супруга; на его осунувшееся лицо и поседевшие волосы. То, за что тревожился сейчас он, находило в ней сочувствие, но… лишь отчасти.
«Возможно, я несправедлива к нему: уверена, он ничуть не менее, чем я, желает увидеть и прижать к сердцу сыновей и дочь, «дУши его душИ», как он порой говорил мне, но я сама… Гибель Ордена оставляет след в моем сердце ровно в той мере, в какой она делает несчастным моего мужа. Возможно, Невидимые так и не стали для меня родной семьей, – или где-то в глубине души я все же не верила до конца в победу их дела?.. Господи, я молю тебя не о них – о нем! Дай ему хоть немного покоя, дай мне сил облегчить его страдания».
Ее тонкие пальцы снова касались пальцев мужа через частую решетку, что закрывала смотровое окошко на двери его камеры, их взгляды сливались в одно. Он говорил, она слушала, – и сердце заходилось от горя. Его горя, не чужого.
– За нанесенным ударом последовал взрыв изнутри: братья забыли о братстве и вспомнили былые обиды. Многие задумались о том, что они сыны не столько большого мира, сколько своего отечества, а когда каждое из отечеств пытается подстроить мир под себя… Эта большая война в очередной раз показала, что в конфликтах проигрывают все, но после нее случилось то, что случилось. Разобщение, смешение языков: наш Храм становится Вавилонской башней и уже не сможет достигнуть неба.