Ни силу, ни оружие применять не пришлось: под прицелом двух ружей солдат смирно протянул вперед руки и позволил себя заковать.
– Будешь в карцере, до самого суда, – надзиратель говорил с безопасного расстояния, двое охранников продолжали держать бойца на прицеле. – Месяц, я так думаю. Ты здоровый, выдержишь. Коли начнешь подыхать, – сволокут обратно в камеру, но лучше так не делать: уж тут тебе помогут на тот свет дорожку найти.
Карел помалкивал, ему было все равно. Святой день наступал завтра, а дорожку, о которой говорил надзиратель, он мог найти и сам. В карцере было хорошо. Пусто.
***
– Вы не думаете ввести более суровые наказания за дуэли в гарнизоне?
– Куда уж более? – Максимилиан внутренне вздрогнул, вспоминая, как гуляли плети по плечам проштрафившегося бойца.
Как морщился, но молчал менее удачливый дуэлянт, когда щипцы в руках пришедшего с ними лекаря извлекали из его плеча пулю. Как месяц тому хоронили еще менее удачливого, с трудом выкопав достаточно глубокую могилу в каменистой горной земле. Как неделю спустя на краю скальной гряды было обнаружено тело одного из молодых магов-вершителей, – и то, что это было не убийство, а самоубийство, удалось определить лишь по краткой записке, оставленной им в комнате: «Тьма не возьмет надо мною верх». Оставивший эту записку выстрелил себе в голову, стоя на крепостной стене. Это самоубийство было уже вторым: первой решилась одна из двух девушек-воинов – то ли от каких-то душевных противоречий, то ли вовсе от несчастной любви.
– Это действительно не решит проблем, – командующий той сотней, что осталась от боевого подразделения Ордена, обернулся к нему от окна, за которым догорал великолепный горный закат. – Отряд бойцов не должен простаивать, не имея не только возможности действовать, но и вовсе никаких целей перед собой. Люди не видят смысла не то, что в дальнейшей борьбе за великие идеи, но даже в своем существовании. Кроме того, в мире происходит что-то странное, словно бы в воздухе разлита гроза, и весь эфир дрожит и светится, предчувствуя вспышку молнии. Мы почти не получаем вестей извне, но такое творится повсеместно. Мы ждали возрождения Ордена, рассчитывали на реванш, и все вроде бы складывалось, магистр начал собирать разбросанных по Европе людей, но… Внезапно все перестали подчиняться приказам и резко разуверились в самой идее. Такое не могло произойти само по себе, но мы не знаем, как и откуда был нанесен этот удар, и, следовательно, не знаем способа его предотвратить. Провидцы, вероятно, могли бы, но где эти провидцы?
– Более того, это… вероятное внешнее воздействие стало искрой, воспламенившей заранее накопленный порох, которым является «столкновение двух долгов», – добавил молодой вершитель, еще один новообретенный друг и советник Его светлости (как, видимо, по привычке, называли здесь Максимилиана). – Если вы читали дневники первого майора, то вы наверняка в курсе этой дилеммы.
Максимилиан кивнул.
– Он был великим человеком и предвидел многое, – продолжил маг, – более того, не считал надежным ни один из предложенных умными людьми способов обойти этот внутренний конфликт интересов. Да что там, майор полагал эту проблему принципиально нерешаемой и видел в ней главную опасность нашего существования, – то, что может необратимо пошатнуть баланс и привести к падению. Каждый из бойцов, даже если его обида на свое государство велика, прежде всего принадлежит не человечеству, а своей родине. Как, собственно, всякий нормальный человек. Воины Ордена – не маги и не философы, объединенное человечество для них всего лишь абстракция вроде царства Божьего, которое обещал в своих проповедях Иисус. Когда же они видят разрушение той структуры, которая могла подпитывать в них веру в победу столь странной идеи, это ломает в них слишком многое. Неизбежны конфликты на почве государственных интересов, что и происходит сейчас с нашими людьми, – в том числе здесь.
– Если у них не появится цели, эта ярость неизбежно найдет выход изнутри, и все кончится кровавым хаосом, – мрачно произнес командир. – Да, как и в любой армии, агрессия не является для нас чем-то непривычным, это часть нашей работы. Потому мы и держимся дольше остальных, что можем найти ей выход и даже ответить на агрессию снизу еще большей агрессией от руководства. Но эту ситуацию нельзя раскачивать бесконечно: если все продолжит идти так, как идет, – дело кончится солдатским бунтом, в котором нам, может статься, придется уже не пороть, а вешать. С этого момента мы перестанем быть теми, кто мы есть, – братьями. Станем еще одним отрядом наемников.