– Значит, мы должны уходить отсюда, – решительно сказал Максимилиан. – Как бы ни грел наши сердца тот факт, что у Ордена в этом мире есть пристанище: еще немного, и этот дом станет нам ловушкой. Мне кажется, наш путь должен лежать в колонии. На новые земли, где будет меньше места этим… эээ… международным конфликтам, в которых погрязли наши бойцы…
***
– Убить себя проще простого, – звучал рассудительный голос в голове: ей-Богу, как поп на проповеди. – Гораздо сложнее жить с тем, что ты сотворил. Искупать вину, исправлять последствия своих действий.
Карел молчал: ему не было дела до голоса. На его совести были трое за три дня: доносчик из кабака, потом начальник патруля, потом сокамерник, и вряд ли они были совершенно неисправимыми злодеями: обычный шпион, обычный стражник, обычный разбойник, – куда им до вербовщика Мейера или капрала Нойманна. Однако их смерть не вызвала в нем ни малейшего волнения: куда только подевались его раскаяние и неудержимый смех? В нем не дрогнула ни одна жилочка, все как положено: убил, – значит туда и дорога. Это, впрочем, и не волновало его, дело ведь было совершенно в другом.
«Вот и все, – похоже, это была единственная дельная мысль, что крутилась в голове Карла все эти дни, как бы он ни пытался ее заглушить выпивкой, разговорами и дракой. – Вот и все, все, все. Еще немного – и я бы ее убил. Не будь она такой здоровой бабой, – уже покоилась бы на кладбище. Все. Теперь точно все. Во мне поселился дьявол».
Карел точно знал, что это правда, – потому что именно в те роковые минуты он чувствовал не столько злость и безысходность, сколько счастье. Удивительную, незамутненную радость, яркую и жгучую, как пламя – и такую же быстротечную. Власть. Обладание. Месть. Для чего еще нужна сила – для того, чтобы делать тяжелую работу и кого-то оборонять? О нет: подчинять себе, угрожать, причинять боль оказалось намного слаще, и теперь он не мог вырваться из этой западни, в которой он был хищником с окровавленными клыками, а она, его самая родная женщина, – жертвой, добычей, которую он мог съесть сразу или постепенно.
Горе, произошедшее с ними обоими, было только начальным толчком, а продолжилось все как обычно – ревностью, которая, несмотря на то, что он старался не давать ей воли, за эти годы изгрызла его почти до остова. Раньше, в счастливые молодые годы, Карел и не ведал, что вообще способен на такое, – встреча с этой ведьмой изменила его ничуть не меньше, чем годы в прусской армии. Она стала его воздухом, огнем, зельем, – тем, без чего невозможно обойтись. Она была сама по себе: не его, вообще ничья, непредсказуемая и непокорная: пестрая рысь, зыбкая трясина, лесная тьма, болотный огонек. При этом Карел чувствовал, что она может быть совершенно другой – светлым солнышком, чистым родником, нежной кошечкой… Понимал, с кем именно она хотела бы такой быть, – и это сводило с ума. Да, она согласилась выйти за него, старалась быть с ним доброй, ласкалась и утешала, – ровно до тех пор, пока он не сделает что-то не так. Словно искушала его этим. Он – сделал, и перешел черту, и понял, что только в тот момент, когда она почти умирала в его руках, она была его, только его и ничьей больше… Это чувство было настолько ужасным и чуждым ему, что спасение могло быть лишь в одном – в смерти, которая уничтожит его дьявола вместе с ним.
Окошка здесь, в карцере, не было: так, какая-то отдушина, куда и кошка голову не протиснет, но и она была забрана решеткой, – точнее, двумя прутьями крест-накрест, и тень в виде креста ложилась от нее на пол. Карел вынул веревку из пояса штанов, подтянулся, цепляясь за камни, и закрепил ее на самом перекрестии.
Глава 23. СМЕРТЬ ПОДОЖДЕТ
Мне снилось, что в лесу цветет папоротник – буйным, совершенно сумасшедшим цветом. Он набухал тысячей новых бутонов на жилках длинных резных листьев, разворачивался навстречу шепчущей тьме тысячей новых искр-цветов. Папоротнику не было дела до того, что затеяли люди, до их глупой жизни и смерти, он не знал и знать не хотел о чести и верности, о бесчестии и предательстве: исчезни род людской вовсе, – он будет так же цвести раз в году.
Луны в эту ночь не было вовсе – кромешная темень новолуния, которую не могли разогнать ни светящиеся цветы, ни белесый туман в низинках, ни светляки, ни бесчисленные горящие глаза в зарослях. Ни факел в руке самого дорогого мне человека, что шел рядом со мной через лес: он заставлял тьму отступить на несколько шагов, а потому мы шли в круге неверного красноватого света, за пределами которого царил мрак. Я понимала: это дрожащее неровное сияние было все, что нам осталось до полной тьмы.