«Прощай, Кветка, – хотел сказать Карел, хотя кулаки, как встарь, сжимались от ярости и бессилия. – Видишь, я тебя больше и пальцем не трону…» Стиснутое петлей горло не выпустило наружу ни звука, но она... Она вдруг отпустила руку его соперника и рванула к нему.
***
– Карел!
Ему казалось – от ее крика, от вскинутых рук поднимется буря… По крайней мере, веревка оборвалась сразу же. Она шла к нему – злющая, как разъяренная кошка, что хлещет себя хвостом по бокам, и взгляд ее не сулил ничего хорошего.
– Кветушка, – Карел со смиренным видом шагнул навстречу, готовясь пасть ей в ноги и умолять…
– Дурак! – она с силой толкнула его в грудь, потом еще раз. – Что ты творишь, скотина?! Убиться вздумал? Когда, сейчас?! Все рушится в пропасть, а ты… Да я тебя сама, своими руками!..
Она схватила его за края расстегнутого ворота, рванула к себе, пытаясь ударить лбом в челюсть. Руки Карла сработали сами единственно возможным способом: он просто крепко прижал ее к себе. Конечно, она попыталась вывернуться, пнула его в голень, потом от души впилась зубами чуть ниже ключицы. Без толку.
– Придурок! – продолжила Кветка, чуть отдышавшись. – Так бы и убился, если бы не господин рыцарь…
Она осеклась на полуслове и повернула голову, чтобы встретиться взглядом с тем, с кем пришла сюда, держась за руки, и у Карла явственно кольнуло в сердце. Куда только делась злость из ее глаз? Яростное пламя в них сменилось нежностью – ясной и чистой, как звездный свет. Она наконец-то разжала кулаки.
Чародей стоял чуть поодаль: обманчиво расслабленная поза, факел в руке, взгляд, устремленный на нее. На чужую жену, жену Карла. Его ведьму, его вечный приворот, ту, которую он едва не убил… Взгляд Кветки встретил взгляд графа: они словно говорили что-то друг другу – без слов, как умеют колдуны, так, чтобы Карел не мог услышать. Мир кругом был погружен в кромешную тьму, которая поглотила и лес, и само небо, и в ней было лишь два освещенных участка: круг неровного чуть дрожащего света от факела, который держал провидец, и еще один круг, в котором стояли Карел и Кветка. Вечерний свет, что пробирался в узкую, забранную крестом из прутьев, отдушину в верхнем углу его грязной подвальной камеры, ложился золотым отблеском на лесные травы из его сна, на его склоненную голову и сжатые кулаки, на ее рыжую косу и завороженные глаза. Крест – тень от прутьев, к которым Карел привязывал свою веревку, – лежал на самом краю этого света. Крест, черный крест, роковой знак. Между чародеем и ними двумя... Нет, не иди к нему, Кветушка! Там твоя погибель, не здесь, – хотя своими делами я говорил тебе совершенно обратное…
– Уходи, – сказал Карел. – Оставь в покое мою жену!
Чародей покачал головой.
– Я не могу ее оставить. Ты не владеешь собой и можешь быть для нее опасен.
– А я говорю: убирайся! Ступай мимо, не доводи до греха.
– Нет. Я не стану держать на тебя зла: я ведь вижу, отчего ты себе не хозяин. Но ее жалость к тебе не должна снова принести ей боль и горе.
Она бросилась между ними за миг до того, как Карел сделал шаг вперед. Снова попыталась его ударить, – все равно, что била бы кулаком в скалу, – потом раскинула руки, обхватила его плечи... Стала еще одним крестом на его пути – стоящим вплотную, распинающим его на себе. Тем крестом, который он не мог перешагнуть.
– Стой! – ее шепот был злым и горячим и входил в его сердце, как нож в масло. – Вот только попробуй не остановись! Еще шаг, – и уйду, не удержишь. Или умру – сама, без твоей помощи…
– Кветка… – он все-таки рухнул к ее ногам, обнял ее колени. – Не уходи. Что угодно, – только не уходи!
Жена замерла ровно на миг, потом протянула руку и тихонько провела по его щеке. Прощен? Господи, неужели она простила?! Не особо веря своему счастью, Карел вскочил на ноги, сжал ее в объятиях, – она не отстранилась, прислонившись щекой к его груди, но вот когда он попробовал ее поцеловать – она уклонилась и оглянулась назад… К другому кругу света. К другому мужчине.
Да только графа уже не было с ними рядом, – лишь свет его факела молча спорил с тьмой где-то вдали. Карел увидел, как изменилось лицо жены, как она закусила губу и сжала кулаки. «Бросится вдогон», – подумал он с подступившим отчаянием. Нет, не бросилась. Снова обернулась к нему, и лицо ее было не злым, а усталым и потерянным.