– Как вас так угораздило, Карл? – наконец спросила она.
Вопреки обыкновению, голос этой железной женщины звучал даже как-то жалобно.
Заключенный смущенно развел огромными ручищами и виновато улыбнулся.
– Водка, Ваше величество. Все она, проклятая.
Голос верного слуги не изменился ничуть, – и она поняла, как ей не хватало этого голоса.
***
– Завтра, самое большее – послезавтра, этот человек должен быть на свободе! – говорила императрица коменданту тюрьмы, быстро шагая вверх по лестнице. – Четыре месяца в этой гадкой дыре – уму непостижимо! Как бедняга это выдержал? Сегодня же – слышите? – прямо сейчас он должен быть переведен в другую камеру. Да, одиночную… Мне все равно, найдите!.. Перед этим он должен посетить баню и лазарет, а также получить полагающуюся ему порцию пищи. Я должна срочно вернуться в Вену, но мой секретарь лично проследит…
– Ваше ве…
– Молчать, – по-простому отрезала она, вступив, наконец, на самую верхнюю площадку. – В доверенной вам тюрьме обнаружена масса нарушений, и не думайте, что это сойдет вам с рук. Ступайте!
«Пусть кто-то другой заливает про ограничение власти монархов, – подумала Мария-Терезия, когда комендант удалился. – Как хорошо, что мне не надо ничего никому объяснять, и любое мое пожелание является обязательным к исполнению безо всяких дурацких рассуждений о законности! Слава Богу, я пока еще хозяйка в своей стране!»
***
Карета с императорским гербом, сопровождаемая немалым отрядом солдат, птицей летела по гладким зимним дорогам. Лошадей меняли на каждой станции – быстро, в считанные минуты, Ее величеству негоже ждать. Бесконечные леса плыли за окнами и оставались позади, делаясь преградой более непреодолимой, чем просто расстояние.
«Это просто жест милосердия, – думала Мария-Терезия. – Мiséricorde de dame, куртуазный обычай времен рыцарства. Королева захотела помиловать слугу, – и никому не должно быть дела… Господи всеблагой! Пройдут годы, – и я забуду этого человека. Что ж… Пусть повезет хотя бы этой его маркитантке».
Глава 25. ПРОСТИ, ЕСЛИ ЛЮБИШЬ
– Что-то вы нынче такая молчаливая, сударыня? – прежде, чем запереть за нею дверь камеры, надзиратель, видимо, решил пошутить с «постоялицей». – Намедни-то уж так громко беседовать изволили, аж окликать вас пришлось, а сегодня все больше молчком… Поссорились с мужем, али как? Коли вы того, мне пять монет уделите, я уж вашему благоверному стаканчик поднесу, чтоб подобрее был, хе-хе...
Надзиратель усмехался. Он был простой и незлобливый мужик, «просто должность такая». Не гнушался взятками, зато искренне сочувствовал ей, «дамочке, которая за мужем аж в тюрьму отправилась». Порпорина сглотнула стоящий в горле комок слез и, ничего не ответив своему сребролюбивому стражу, вошла в камеру. Дверь захлопнулась за спиной, отсекая ее от иллюзорной свободы тюремного коридора. Три поворота ключа. Западня.
«Чего ради я нахожусь здесь? – в отчаянии спросила себя Порпорина, становясь на колени перед висящим на стене деревянным распятием. Вопреки обыкновению, вместо искренних молитв в голову лезли сомнения и вопросы. – Провидение беседует с нами на языке обстоятельств, так к чему был этот знак? Альберт говорил мне о жертвах и потерях, я же способна думать только о детях. О том, как было бы хорошо оказаться всем вместе где-то в глуши… да хоть в его замке! Жить тихо и безвестно, не думая о судьбах мира и не пытаясь в своей гордыне менять их, – но заботясь друг о друге, как подобает христианам и добрым супругам. Ох, Альберт, ты вступил на ложный путь, а я за тобой следом, – и вот Орден привел тебя к краху, заточению, одиночеству… быть может, к гибели. Я не решаюсь сказать это вслух, мой дорогой, но… Твой Орден был ошибкой!»
***
Когда наутро ее под конвоем вывели из камеры, певица успела передумать многое. Что ее ведут прямиком на казнь. Или, что еще хуже, на допрос под пытками, предназначенными не для того, чтобы выяснить что-то важное (что она, в конце концов, знала такого особого?), – но для того лишь, чтобы духовно сломать Трисмегиста. Молчаливый надзиратель, что отпирал ее камеру, сделал вид, что знать ее не знает и вовсе не получал от нее никаких денег за свидания с мужем, а ранее не передавал ей их вместе с письмами от доброго господина Моллинари. Солдаты, разумеется, тоже молчали. Проходя мимо, она бросила взор на зарешеченное окошко еще одной одиночной камеры – той, которая на три года стала обителью знаменитого «пражского самозванца», ее дорогого супруга.