«Прощай, Альберт, – мысленно произнесла она, смахивая к глаз слезы. – Быть может, я не увижу ни тебя, ни наших детей. Постарайся выжить, и да хранит тебя Господь. Прости меня, если любишь!». В этот миг ей почудилось что теплая рука коснулась ее лба, словно благословляя, – нет, не прощаясь: ободряя и внушая уверенность. Дама попыталась улыбнуться и следом за своими стражами вошла в коридор, ведущий к лестнице.
Впрочем, внизу они повернули вовсе не в комнату для допросов.
– Госпожа Консуэло Порпорина, – вопреки обыкновению, комендант тюрьмы Святого Венцеслава, удостоивший ее беседы в своем уютном кабинете, был невероятно учтив и даже поклонился. – Присаживайтесь, мадам, прошу вас. Я имею честь сообщить вам радостную новость: вы помилованы указом Ее императорского величества и можете незамедлительно покинуть сие негостеприимное место. Прямо сейчас я готов лично сопроводить вас в канцелярию, где вам вернут деньги и ценности, изъятые у вас при обыске, а затем посадить вас в наемную карету. Я надеюсь, вы не имеете к нам претензий?
– Нет, господин комендант, – она поклонилась. – Но у меня есть одна просьба. Перед тем, как покинуть тюрьму, я бы хотела увидеть своего супруга. Сказать ему хотя бы несколько слов.
– Увы, сударыня, – комендант покачал головой. – Приказ Ее величества был совершенно однозначным: никаких свиданий. Господину Трисмегисту сообщат, что вы на свободе, и он сможет за вас порадоваться.
Порпорина тяжело вздохнула. Впрочем… Дети, Господи, ее дети! Прямо сегодня она сядет в почтовую карету, что через пару дней доставит ее в Вену, а там – предместье, дом господина каноника, и она наконец сможет их обнять!
Покидая стены тюрьмы, Консуэло улыбалась, – да, сквозь слезы, но от терпкой примеси горя ее счастье чувствовалось только острее. Она понимала: путь, на который она вступила. Принеся клятвы Ордену, был ошибочен, он привел в тупик ее семью и грозит погубить ее любимого. Но дети – в чем виноваты они, невинные души? Кто позаботится о них, едва не ставших разменными монетками в политических играх взрослых и сильных?
Она совсем ненадолго посетила свой временный дом неподалеку от церкви святого Антония, который был проплачен на полгода вперед на деньги от все еще неплохих гонораров. Успокоила подруг, что бросились к ней с расспросами, не сказав им, впрочем, ничего определенного. Мадлен смотрела хмуро и понимающе, готовясь выступить в дорогу в качестве ее личной охранницы. Рыжая Флоранс, связанная с Трисмегистом странной, замешанной на безответных чувствах, юношеской дружбой, вцепилась с расспросами как клещ. Консуэло было уже не до этого… Дети, дети, ее дети!
Уже через час она была на почтовой станции.
***
– Флоранс... – по угрюмому лицу Катрин, застывшей на пороге кухни, я могла догадаться, что она хотела мне сообщить неприятную новость.
С тех пор, как нашу артистку выпустили на свободу, мы, «штат слуг госпожи Порпорины», вернулись в тот самый дом, который она арендовала тут поначалу: удивительно, но все это время он так и простоял заколоченный, с табличкой о сдаче внаем. Мы дружно взялись за наведение порядка, Консуэло же, наскоро собравшись и не сообщая никаких новостей, упорхнула в Вену – к детишкам, к оставленным на попечении какого-то священника. Что ж, я ее даже где-то понимала: это сейчас я была бы рада, если б какой-нито благочестивый священник забрал себе на месяц-другой моих дочек – особенно Магду, но если б не видела их два года, – то помчалась бы точно так же, только ветер в спину… Мадлен уехала с нею вместе – обеспечивать охрану.
– Явился, – Катрин вымолвила это так хмуро, что я почти догадалась, о ком речь.
– Никак выпустили? – я отложила нож, которым нарезала лук.
«Вот и зря», – сказали мне глаза девушки.
– Я… Не стала я с ним разбираться! – продолжила Катрин. – Не по чину мне: глянула да ушла, даже не обругала. Стоит ждет, как пес побитый, одет не пойми во что, – гляди, до утра так простоит, закоченеет. Тощ, как хвощ, бородой весь обросший, – я его поначалу и не узнала. Пойти сказать, чтоб убирался?