– Самая прекрасная из седых старух, – уверенно произнес Маркус. – «Возраст лишает нас пола, избавляя от священных мук материнства, и уподобляет нас ангелам»** - кажется, тоже что-то из твоих мудрых изречений? Мой ангел, уверяю тебя: твоя принадлежность к прекрасному полу меня полностью устраивает. Что же до священных мук материнства, – они действительно излишни в наши годы, и это, опять же, избавляет нас от целого ряда проблем.
– Довольно, мой магистр, – она наконец улыбнулась. – Господи, мир готов упасть в пропасть, – а я смеюсь над твоими шутками. Это…
– Это прекрасно, моя дорогая, – Маркус поднял на нее горящие от восхищения глаза. – Это оставляет нам надежду на лучшее: не только на выживание – на победу, на продолжение, на новые идеи. А насчет шуток… Скажи мне, жена, с каких это пор мои сердечные страдания успели стать для тебя шуткой?
– Ох, Маркус… – провидица закрыла лицо руками. – Послушай, я сейчас расплачусь.
– Успокойся, милая. Все будет хорошо. Я люблю тебя лет на сто сильнее, чем в молодости. Просто закрой глаза и представь себе вечность…
------------
*Франсуа Кенэ – знаменитый французский экономист, также медик. С 1737го – профессор и постоянный секретарь хирургической академии, с 1749го – личный врач мадам де Помпадур, с 1752го – лейб-медик Людовика VI. С 1758го (на склоне лет) серьезно занялся экономикой, основоположник школы физиократов. В нашей истории – один из адептов Ордена
**весьма неточные цитаты из «Графини Рудольштадт» (если вдруг кто не узнал).
Глава 26. ДА БУДЕТ РАСПЯТ
– Боже правый, кого я вижу! – всплеснул руками господин каноник при появлении Консуэло и Мадлен. – Кого я наконец имею честь лицезреть в моем скромном имении! Милый мой, любезный «синьор Бертони», я не уставал молиться за вас, – и вот вы вернулись!
Они застали его хлопочущим в саду, среди многочисленных клумб, только часть которых успела выйти из-под снега. Тем не менее, на чернеющей сквозь снег земле уже распускались белые подснежники и лиловые крокусы.
– Первые в округе, – с гордостью сказал старик. – Не правда ли это Божье чудо? Они прекрасны, как… Прямо как ваши дети, моя дорогая!.. Приветствую вас, юноша, – похоже, он наконец соизволил заметить Мадлен, которая учтиво с ним раскланялась. – Или… Погодите, вы тоже барышня? С некоторых пор меня не проведешь, – спасибо за это науку вашей прелестной подруге. Ох, дайте наконец обнять вас, милая Консуэло. Ваши дети… Впрочем, сейчас, сейчас….
– Погодите, господин каноник, – глаза певицы, совсем недавно покинувшей тюрьму, были тревожны, как грозовое небо, меж тонкими бровями пролегла складка. – Я прошу: предупредите их немного заранее. Скажите детям, что их бедная мать скоро посетит ваш дом. Возможно, заключение сделало меня чересчур мнительной, но я боюсь, как бы столь внезапная радость не сказалась на их душевном состоянии самым плачевным образом…
– Бросьте так волноваться, дочь моя! – каноник, напротив, сиял от счастья. – Ваши дети чудесны, милы, храбры, талантливы, общительны, и я уверен, что такая радость будет им только…эээ… в радость. Впрочем, воля ваша, милая синьора.
– Вы не можете понять причин моего беспокойства, святой отец, – вздохнула Порпорина, – ведь вы не знаете всех деталей моей печальной истории. Практически незнакомы с моим мужем. Они – дети Альберта, а он… Словом, я всегда переживаю за его душевное здоровье, а ведь дети могли унаследовать его склад психики…
– Если это действительно так, и они истинные наследники своего отца, – тем же радостным голосом перебил каноник, – то у вашего супруга замечательный характер и удивительно здоровый душевный склад! Как и у ваших чудесных сыновей и умницы-дочки. Но я понимаю вас, моя дорогая: ваше материнское сердце… Всегда говорил и буду говорить: даже если мать тревожится попусту, – ее тревога священна! Я предупрежу их прямо сейчас, а вы проходите в дом… Не стесняйтесь, моя милая: вы же хорошо ориентируетесь в моем скромном домишке и сами поухаживаете за собой лучше, чем я, у которого все руки в земле… Луиза! Подайте пока что кофе с пирожными нашим уважаемым гостьям! И сливок побольше, вы слышали? Моя бедная синьора совсем спала с лица, ей надо хорошо и сытно питаться… Я очень, очень надеюсь, милые барышни, что вы задержитесь здесь надолго, а не просто мелькнете и исчезнете…
«Что-то произойдет, – думала Порпорина, не очень-то слушая доброго старика. – Возможно, происходит прямо сейчас: мои предчувствия редко обманывают. Меня освободили не из милосердия и не потому, что сочли незначимой фигурой, о нет: я просто не должна видеть того, что произойдет дальше. Зачем я уехала из Праги, зачем?.. Но дети… Мои бедные дети, как я могла их оставить?! Больше не смогу».