Как и пожелал каноник, Консуэло задержалась в его гостеприимном доме на несколько месяцев. В эти славные весенние дни не было в мире более теплого дома, чем дом доброго священника, и более славной семьи, чем собравшиеся в нем люди. Душа Консуэло отдыхала рядом с ее прелестными детьми, но ледяная игла страха не таяла в ее сердце, и радость детей, наконец-то воссоединившихся с матерью, служила ей довольно слабым утешением.
***
«Относительно объекта, известного как «самозванец», – читал разведчик в шифрованном письме, доставленном из Лондона, но не дипломатической почтой, а по одному ему известным каналам, – мнение складывается неоднозначное. Господин барон* уверен, что оптимальным решением будет так или иначе склонить императрицу к помилованию заключенного, после чего его можно использовать втемную для дальнейшей дестабилизации ситуации в Париже. Ваши сообщения о том, что человек, похожий на магистра М., появился недавно среди завсегдатаев салона доктора Кенэ, являются весомыми аргументами в пользу именно этого плана. По описанию его также признал наш агент, за ним была установлена слежка. Впрочем, ни в чем предосудительном господин М. замечен не был, – возможно, он действительно решил отойти от дел, передав бразды правления в руки более молодых.
В то же время, Его величество, который был довольно опрометчиво оповещен господином бароном о ситуации вокруг «дела самозванца» и роли Провидца в организации наших противников, настаивает на подготовке его казни по обвинению в государственной измене. Как возможные варианты рассматриваются также тихая ликвидация с помощью яда или инсценировка самоубийства. Лорд Кейт** сообщал из Вены о том, что, согласно поступившим к нему данным, императрица решила больше не делать серьезных ставок на этого человека и предпочитает забыть о его существовании, так что в реализации этого плана серьезных проблем также не предвидится.
Со своей стороны, сообщаю также, что…»
– Ладно, то, что он считает, не столь важно, – Джеймс Семнадцатый свернул письмо. – Магистр отошел от дел, как же, конечно верю… Ну что, Креснер***? Дать вам пробежаться глазами, – или вы и так знаете, о чем речь?
– С радостью бы ознакомился, господин Бонд, – с улыбкой промолвил низкорослый человек неопределенного возраста с добрым простоватым лицом. – Ознакомиться никогда не мешает, – вдруг что полезное найдешь…
По мере прочтения лицо шпиона делалось все более задумчивым: скрывать эмоции было частью его работы, но то ли он не считал нужным делать это при начальстве, – то ли, скорее всего, как раз хотел продемонстрировать степень своей озадаченности.
– М-да, – сказал он, протягивая письмо Бонду. – А вот до конца вы все же зря не дочитали. Ваш доверенный агент, как мне кажется, слегка того, берега потерял. Кто ж в своем уме ругает господина барона? Что-то не так – держи при себе, а говори по делу… Ну так что же, господин Бонд? Что вы мне поручите? Я так думаю… – Креснер широко выжидательно улыбнулся.
– Правильно думаете, – заверил его Бонд.
***
– Вы же понимаете, что запираться дальше бесполезно, господин Трисмегист? – следователь смотрел устало и угрюмо. – Показания новых свидетелей прозвучали вполне однозначно: вы действительно неоднократно бывали в Потсдаме в период с 1750го по 1752й – и даже раньше. Вас регулярно встречали в приемной принцессы Анны-Амалии, видели также в Берлинской академии и ряде других мест.
В комнате для допросов было жарко, несколько дешевых светильников на три свечки не могли разогнать полумрак, и в углах сгущались синеватые тени. Из забранного частой решеткой высокого окна доносилась вечерняя перекличка часовых, в углу скрипел пером писарь. Заключенный, – точнее, теперь еще и обвиняемый в заново инициированном судебном процессе, – сидел прикованный за ручные и ножные кандалы к тяжелому дубовому креслу, по обеим сторонам которого расположились два солдата с ружьями наизготовку. За без малого три истекших года своего заключения «пражский самозванец», когда-то бывший на слуху у обывателей благодаря своей таинственной истории и знаменитой супруге, не сделался ни более сговорчивым, ни менее загадочным: похоже, он раз и навсегда избрал для себя одну тактику – равнодушное молчание, изредка перемежающееся короткими репликами, сильно смахивающими на пророчества. Что ж, шарлатан – он и есть шарлатан…