— Опасно, — попытался возразить гонец, но осекся под взглядом князя.
Когда надо, этот пожилой добродушный весельчак умел буквально замораживать взглядом, — правда, он крайне редко приходил в соответствующее расположение духа.
После того, как гонец покинул дом и отправился на конюшню за новой отдохнувшей лошадью, Его светлость несколько раз громко выдохнул, чтобы смирить бушевавший в душе гнев, и вернулся к изучению свода законов. Как и другим (впрочем, чрезвычайно редко встречающимся) людям его склада, беды лишь придавали энергии его действиям и скорости его мыслям. Непрекращающаяся боль в сердце и некоторые затруднения в дыхании его теперь не очень-то волновали, хотя никуда и не делись.
— Кажется, я нащупал дно в этом омуте, — сказал он себе спустя еще пару часов. — Кажется, это может сработать.
Записав план, что пришел в его хитроумную седую голову (тайнописью, как привык, при этом поминутно сверяясь со страницами, на которых были заложены закладки), князь положил свернутую бумагу в один из карманов и принялся ходить по комнате, мысленно проговаривая детали замысла и все больше убеждаясь (или убеждая себя?), что задуманное им имеет шанс на успех. Часы на первом этаже дома пробили пять утра.
«Сегодня я просто обязан попасть на прием к императрице, — думал князь, вызывая слугу, чтобы тот помог ему собраться. — Даже завтракать не стану, — голодному острее думается… Держись, сын мой, я постараюсь вытащить тебя из этих проклятых застенков».
***
— Ну и в чем дело? — могучий Карл, «полотер Ее величества», а на самом деле — доверенный служащий и телохранитель, возвышался, словно гора, над головой слуги, который осмелился постучаться ранним утром в покои государыни. Взгляд его кошачьих зеленых глаз не предвещал ничего хорошего, рыжие усы воинственно топорщились, а колоссальные мускулы прямо распирали рукава и плечи гвардейского мундира. — Может, все-таки стоит дать матушке-государыне хоть глаза протереть, а? Хоть чашечку кофе выпить перед камином? Она, бедная, проработала вчера до полуночи: то послы, то купцы, то казна, то армия… Так какое у тебя важное сообщение? Говори мне, я передам… И не сию минуту, а когда она хоть вздохнет спокойно.
— Внезапная смерть во дворце, — глядя снизу вверх, выпалил слуга. — Один из гостей, Его светлость князь фон Дитрихштейн. Повалился на пол прямо в бордовом зале, — никто и охнуть не успел, послали за врачом, — да поздно, он уж мертвый был. Возраст, чего уж…
Гневные зеленые глаза телохранителя расширились, кулаки сжались, он громко выдохнул через нос. Слуге сделалось страшно, — да прямо скажем, душа в пятки ушла.
— Постой тут малость, — сдавленным голосом сказал великан. — А через четверть часа стучись и сразу заходи.
Полотер повел широченными плечами и снова скрылся за дверью.
***
— Господи, какая чудовищная утрата, — в голосе императрицы звучала неподдельная печаль. — Я понимаю, возраст берет свое, но он был удивительно крепким человеком для своих лет: здоровая жизнь в поместье, физические упражнения и тому подобное. Думаю, его подкосило это ужасное дело о самозванце. Я прекрасно понимаю, каково это: человек, которому доверял, которого назначил приемным сыном и наследником, оказывается мошенником и чернокнижником и попадает в тюрьму. Я представляю, как рвалось несчастное сердце старика от таких известий, ведь этот неблагодарный тип был ему очень дорог. Князь, благороднейший человек, прилагал все усилия, чтобы облегчить его участь, но с такими обвинениями и такой доказательной базой это невозможно. Было бы хуже, если бы этот авантюрист обобрал своего покровителя или его наследников. Господи, как же я сожалею, что в последнюю нашу встречу так резко говорила с ним и не дала ему никакой надежды! Это было не по-христиански с моей стороны: возможно, будь я подобрее, он умер бы счастливым или прожил бы на пару дней дольше… Но теперь, клянусь вам, я приложу все усилия для того, чтобы истинный виновник смерти князя, этот пройдоха, аспид, пригретый на его благородной груди, понес заслуженное наказание!
Императрица смахнула слезу белоснежным платком.
«Это и моя вина, — думал стоящий рядом с нею фон Бартенштейн. — То, что я наговорил бедному князю про пытки и возможное обвинение в государственной измене, было поистине беспощадно. Не понимаю, что на меня тогда нашло. Я же видел, как бедняга изменился в лице от моих слов, но, тем не менее, продолжал говорить. Мне казалось, что, лучше осознав проблему, князь будет действовать более решительно — или же, напротив, откажется от поддержки этого авантюриста, разочаровавшись в нем… Господи, что же я наделал?!»