– Что ж, – кивнул иезуит. – Хорошо, я расскажу, если мой рассказ не огорчит вас еще больше и если на то будет воля Вашего сиятельства… На пути сюда, в лесу, мы встретили девушку – какую-то деревенщину в латаной юбке. Так вот, завидев ее, граф Альберт велел остановить карету, выскочил наружу и с совершенно счастливым видом расцеловал эту… эээ… крестьянку, а потом представил мне ее как свою ученицу и названную сестру. Это… как минимум странно.
Находящаяся здесь же канонисса Венцеслава подняла глаза от вышивки и выразительно посмотрела на брата…
***
То, чего не было:
– Вы знаете, что явились мне во сне?
Девчонка смотрела серьезно и требовательно. Пыталась поймать его взгляд, – а юноша до смерти боялся посмотреть ей в глаза и увидеть там свой окончательный приговор.
– Что это вы молчите?.. Ладно, можете хоть молчать, хоть говорить, – от судьбы все равно не сбежать. Я люблю вас, – чтоб вы знали. Я вырасту и буду вашей. Удержу вас здесь.
Вера, что звучала в ее голосе, вынимала из него душу – и одновременно примиряла с миром. Объясняла, что борьба с собой, на которую он тратил столько усилий, не имела смысла. Разбивалась вдребезги об это ее «от судьбы не сбежать».
– Ты вырастешь, – и я возьму тебя в жены, – юноша наконец смог выдохнуть и взглянуть на нее. – Ты будешь графиней. Если не передумаешь, конечно.
– Нет, не передумаю, вот еще… – она улыбнулась и пожала плечами. – Эй, чего это вы? С колен-то встаньте! Я вам что, статуя Девы Марии?
– Почти, и даже лучше, – он поцеловал ей руку, почтительно, словно королеве. – Ты моя будущая невеста. Моя прекрасная дама. Повелевай, – я готов служить тебе.
– Да? Хорошо, – она рассмеялась. – Для начала влезьте вон на ту сосну и принесите мне шишку с самой верхушки… Нет, стойте!.. Я пошутила, не злитесь, правда. Я вас люблю. Пройдут годы, – и вы меня тоже полюбите.
Она смотрела широко распахнутыми синими глазами, не оставляя легенде, что лежала в основе их пересказанного мира, ни единого шанса.
***
Не было и не будет:
Он не уезжал в свое путешествие, потому что не хотел разлучаться со мной, четыре года пролетели, как счастливый сон, – и он сказал, что любит, что без меня не может ни жить, ни дышать. Война была где-то далеко, и мы были молоды, и наши сердца были порохом, и бог пока еще хранил нас, а лес венчал друг другу.
Горячее летнее солнце клонилось к закату, в траве кругом стрекотали кузнечики, и бескрайний лес, что обступал поляну был только нашим: нехоженые тропы, непуганые птицы, и людское жилье где-то далеко, за тридевять верст. А может – его здесь и не было никогда: иногда у меня было стойкое ощущение, что мы, сами того не замечая, проходим незримыми вратами из мира в мир.
– Золотая моя! Стоит солнцу коснуться тебя, – и ты начинаешь светиться!
Пальцы любимого нежно-нежно провели по моему плечу – невесомое, неуловимо-теплое касание, словно и вправду солнечный луч.
– Я знаю, отчего, – вслед за его пальцами моего плеча коснулись губы: шепот и поцелуй. – Ты… вся покрыта тончайшим золотистым пухом, и если солнце прикасается к тебе… Вот так… Или так… Ты берешь себе его свет. Начинаешь сиять. Само солнце любит тебя – почти так же сильно, как я, потому что невозможно любить сильнее. Солнце не сможет сказать тебе…
Он склонился ко мне, снова поцеловал. Солнце не оставило без внимания и его: лицо, шея и руки были покрыты загаром, который делал его еще красивее, придавая больше резкости чертам и выразительности глазам, – а вот плечи, да и все прочее, что обычно скрыто под одеждой, были такими белыми, словно вылеплены из снега или выточены из мрамора.
– Солнце много чего не сможет, – я не удержалась и рассмеялась, обнимая его белоснежные плечи. – Солнце… Куда ему до вас!
Я светилась в его руках, а там, где я целовала его, – там на белом снегу расцветали розы…
***
Было и есть: