Что могло бы сделать это место с Карлом и его детьми, – я не хотела и думать. Он, обычный мужчина, лишенный колдовской силы, наверно, показался бы душе нашей пещеры досадной помехой, что мешает мне идти вперед, а потому должна быть устранена. Дети… я бы не решилась идти туда с детьми, – разве что на поверхности бы нам грозила смертельная опасность. Обе мои дочки были «водоворотами», маленькими ведьмочками, – то-то порадовалась бы бабка Магда, в честь которой я назвала свою старшую. Уверена: пещера приняла бы их, пестовала и говорила с ними, – да только сможет ли остаться человеком тот, кого сызмальства воспитает нелюдь?
Итак, я боялась возвращения, как бы ни желала туда вернуться моя душа… Да только на этот раз другого выхода просто не было.
Факелы, припасенные на уступе у самого входа, разгорелись с первой попытки; мои ноги сами вспомнили, на какие камушки наступать, чтобы перейти ручей: длинный шаг, потом покороче, в конце лучше вообще перепрыгнуть, на берегу обернуться и подать руку госпоже. Когда я сделала первые шаги по галерее, – мне показалось, что воздух кругом дрогнул, и стало чуть светлее: то ли факел вспыхнул ярче, то ли сама темнота породила в себе свет… Я на миг замерла, сбиваясь с шага. Моя наставница тихонько тронула меня за руку: она все понимала и видела то же, что я.
– Ты вернулась домой, дочь моя, – ти0хо сказала она. – Вернулась – ученицей и наследницей Альберта.
Господин магистр с угрюмым видом шел позади. Он не мог разделить с нами эти видения, и ему было здесь явно не по себе, хотя умом он понимал надежность этого тайного убежища.
Чем дальше мы шли, чем ближе были к жилым залам, – тем больше было заметно неуловимых примет той нашей жизни. Святой и безгрешной, счастливой и безнадежной, наполненной видениями, разговорами, надеждами и отчаянием, чудесами и ужасами, бесконечной нежностью и абсолютным пониманием. Тем, что мой господин звал дружбой и братством, а я видела карнизом над пропастью, с которого взмывала в небо моя сумасшедшая любовь к нему. Каждый камень здесь был нашим свидетелем и слушателем, каждый знак на стене – нашим исповедником, и все в этой странной обители было памятью о нем, моем прекрасном короле, моем праведном рыцаре… моем несчастном узнике.
Теперь я понимала, почему обходила пещеру десятой дорогой и в тот предвоенный год, что прожила в родной избе вместе с мужем, и в этот, последний, что жила там же с его дочками. Я боялась разбудить эту память, с которой уже не могла бы быть честной женой славного доброго Карла. Теперь же терять было нечего.
***
– Здесь уже все сгорело, – Максимилиан пнул ближайшую кучку прогоревшей бумаги, которая только казалась плотной, но при прикосновении рассыпалась прахом. – Вчера, надо думать, край – позавчера. Что это было, какая-то библиотека?
– Наверняка архив, Ваша светлость, – поклонился судейский. – Они его сожгли, чтоб не достался вам в руки. Точнее – нам, а не вам. Надо думать, тут были записи обо всех их агентах: кто, как звать, где служит и какой пароль. Вон сколько золы, обе печи полны доверху, и полки все пустые, – знать много их было, тех записей. Это очень плохо, – вряд ли мы сможем их столько вычислить, а они потом опять где-то соберутся, – мало ли таких уединенных замков…
«Немало, – думал Максимилиан, – только когда мы будем вступать в права наследства на альпийский замок Тарашп, – я тебя с собой не возьму: уж очень вольно ты тут хозяйничаешь. Вообще никого не возьму, – ни солдат, ни судейских, ни своих братьев, – эти, уверен, и сами не захотят. Там-то мне точно будет наплевать на государственные распоряжения, – здесь имперские земли, а там хоть и мелкая, но независимая сеньория. И если они и там создали базу, эти наследники фемгерихта*, то уж лучше я сделаюсь их покровителем, как дядюшка, чем буду подставлять их шеи под петлю. Дворяне творят правосудие – настоящее, рыцарское, суровое, не чета вашим тараканьим бегам, – и что же, теперь за это они должны иметь дело с вашей плебейской полицией?!»
Из задумчивости его вывел голос Рихтера, который все это время шнырял по сгоревшему архиву и совал везде свой длинный нос: то ворошил кочергой в огромной куче золы, то ощупывал верхние полки высоченных шкафов. Похоже, ему все же улыбнулась удача.